1. Хрен, положенный на мнение окружающих, обеспечивает спокойную и счастливую жизнь.

2. Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй. Нас приучили к одноклеточным словам, куцым мыслям — играй после этого Островского!

3. Здоровье — это когда у вас каждый день болит в другом месте.

4. Сказка — это когда женился на лягушке, а она оказалась царевной. А быль — это когда наоборот.

5. Под самым красивым хвостом павлина скрывается самая обычная куриная задница. Так что меньше пафоса, господа.

6. Почему все дуры такие женщины?

7. Вы знаете, что такое сниматься в кино? Представьте, что вы моетесь в бане, а туда приводят экскурсию.

8. Склероз нельзя вылечить, но о нем можно забыть.

9. Я как старая пальма на вокзале — никому не нужна, а выбросить жалко.

10. Для актрисы не существует никаких нeyдoбcтв, если это нyжно для рoли.

11 .Когда я начинаю писать мемуары, дальше фразы «Я родилась в семье бедного нефтепромышленника...» у меня ничего не получается.

12. Если больной очень хочет жить, врачи бессильны.

13. Чтобы получить признание, надо, даже необходимо, умереть.

14. Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм — это не извращения. Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду.

15. Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.

16. Все приятное в этом мире либо вредно, либо аморально, либо ведет к ожирению.

17. Я вас ненавижу. Куда бы я ни пришла, все оглядываются и говорят: «Смотри, это „Муля-не-нервируй-меня“ идет».

18. Чтобы мы видели, сколько мы переедаем, наш живот расположен на той же стороне, что и глаза.

19. Получаю письма: «Помогите стать актером». Отвечаю: «Бог поможет!»

20. Женщины, конечно, умнее. Вы когда-нибудь слышали о женщине, которая бы потеряла голову только оттого, что у мужчины красивые ноги?

21. Талант — это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой и своими недостатками, чего я никогда не встречала у посредственности.

22. Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать,что сегодня актеры играли как никогда.

23. Ребенка с первого класса школы надо учить науке одиночества.

24. Лучше быть хорошим человеком, ругающимся матом, чем тихой, воспитанной тварью.

25. Старость — это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность

26. Я себя чувствую, но плохо

27. Вторая половинка есть только у мозга, у ж..пы и у таблетки. А я изначально целая.

28. Оптимизм — это недостаток информации

29. Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья

30. Удивительно, — сказала задумчиво Раневская. — Когда мне было 20 лет, я думала только о любви. Теперь же я люблю только думать

31. Расставляя точки над «i», собеседница спрашивает у Раневской: «То есть вы хотите сказать, Фаина Георгиевна, что Н. и Р. живут как муж и жена?» — «Нет. Гораздо лучше», — ответила та

32. У Любови Петровны Орловой в шкафу столько мехов, что моль никак не научится летать

33. Настоящий мужчина — это мужчина, который точно помнит день рождения женщины и никогда не знает, сколько ей лет. Мужчина, который никогда не помнит дня рождения женщины, но точно знает, сколько ей лет — это ее муж

34. Орфографические ошибки в письме — как клоп на белой блузке

35. Чем я занимаюсь? Симулирую здоровье

36. Есть люди, в которых живет Бог; есть люди, в которых живет Дьявол; а есть люди, в которых живут только глисты

37. Я говорила долго и неубедительно, как-будто говорила о дружбе народов

38. «Мои похоронные причиндалы» — говорила Фаина Георгиевна о своих наградах

39. «Я разговариваю во сне» — ответ спецслужбам, пытавшимся ее завербовать

Одесса славится не только своими великолепными морскими пейзажами и солнечными пляжами. Не меньше, а где-то даже и больше славы снискал знаменитый одесский юмор, о котором ходят легенды.

Чтобы разговаривать, как одесситы, нужно, по меньшей мере, там родиться, потому что научиться этой неподражаемой манере шутить просто невозможно.

***

— Роза Моисеевна, сколько вам лет?
— Та каждый год по-разному!

***

— Мойша, вы не знаете, как мы завтра работаем?
— Неохотно…

***

— Здравствуйте, Циля, чем ви занимаетесь?
— Чем таки может заниматься порядочная замужняя женщина в 10 часов вечера?! Сижу, ем…

***

***

— В Одессе столько красивых девушек, что хочешь не хочешь, а хочешь.

***

— Изя, как мы с тобой домой поедем?
— Софочка, а как ты хочешь?
— А как правильно сказать: «порш» или «поршэ»?
— Дорогая, таки правильно сказать: «троллЭйбус».

***

— Роза Марковна, а шо это у вас на ногах такие кривые пальцы?
— Из-за убеждений…
— Каких убеждений?
— Я убеждена, шо у меня 35-й размер ноги.

***

— Моему мужу уже 50 лет. Между нами разница в 20 лет.
— О, поздравляю!
— С чем?
— Ну как же, для своих 70 лет вы выглядите-таки очень даже неплохо!

***

***

Престарелая пара приходит в гости к другой такой же. Пока бабушки возятся на кухне, деды болтают в комнате.
— Мы на прошлой неделе ходили в новый ресторан, не понравилось.
— А что за ресторан?
— Чёрт, вылетело из головы. Как называется этот красный цветок, который ты даришь тому, кого любишь?
— Тюльпан?
— Нет.
— Георгин?
— Тоже нет.
— Роза?
— Точно, роза.

(в сторону кухни):

— Роза, как называется тот ресторан, в который мы ходили на прошлой неделе?

***

— Сарочка, я решил, что больше никогда не буду с тобой ругаться!
— Нет, вы посмотрите на него, он решил…А у меня ты спросил?!

***

— У вас есть снотворное?
— Есть.
— Сколько стоит?
— 500 гривен.
— 500 гривен?! Да если я за снотворное отдам 500 гривен — я тогда вообще не смогу заснуть!

***

Стук в дверь:
— Здесь живет Рабинович?
Голос из-за двери:
— Разве это жизнь?

***

— Такого бесстыдства я никогда не видел! А можно еще посмотреть?

***

***

— Я вчера за вечер сожгла 800 килокалорий.
— Ой, Роза, я тоже хочу, диктуй — я запишу!
— А шо записывать? Поставила курочку в духовку и забыла!

***

— Моя Песя вечно ноет: «Мине носить нечего, мине носить нечего!»
— Ой, Фима! Я тебя умоляю! Дай ей мешок картошки, и пускай носит!

***

Семейная пара едет в автобусе. На выход проходит молодая девушка в короткой юбке. Муж провожает её долгим взглядом.
Жена:
— Ну шо, Марик, и стоила она того, шо я тибе дома устрою?

***

— Изя, ты спишь?
— Не-а…
— А шо глаза закрыл?
— Зрение экономлю…

***

— Сёма, шо самое главное в женской красоте?
— Рот!
— А форма, цвет, величина?..
— Нет. Главное, шобы он был закрыт.

***

Рабинович на приёме в поликлинике:
— Доктор! Поищите у меня другую болезнь. Эта слишком дорогая.

***

— Если у вас нет гипертонии, остеохондроза, машины, квартиры, мебели и алиментов… значит, вы молоды и у вас таки все впереди.

***

— Послушайте, Хаим, вам когда-нибудь приходилось скрывать, шо вы еврей?
— А смысл, Яша? Куда я таки, по-вашему, мог бы спрятать природный интеллект в моих глазах, гордый профиль и безупречные манеры?

***

Помните злую Бабу-Ягу, которая сажала Иванушку на лопату и отправляла в печь? На самом деле – это отголосок старинного обряда «перепекания ребенка», который, несмотря на свою древность, был очень живуч и в иных местах сохранялся вплоть до XX века, а то и дольше...

Помимо записей этнографов и историков, сохранились и литературные упоминания об этом действе, которое было весьма распространено у наших предков. Например, ему подвергался в детстве Гаврила Романович Державин, по свидетельству В.Ходасевича, оставившего нам жизнеописание классика. Правда, процедурные подробности там не указываются.

Итак, «перепекание ребенка» – древний обряд. В одних местах к нему прибегали в случае рождения недоношенного, хилого младенца, при наличии рахита («собачьей старости»), атрофии и прочих недугов. В других – отправляли в печь всех подряд новорожденных. ЗАЧЕМ? — Вот об этом и поговорим.

Считалось, что если ребенок появился на свет раньше времени, если он слаб или болен, то это значит, что «не дозрел» в материнском чреве. А раз так, то нужно довести его до «нужной кондиции» с тем, чтобы он не только выжил, но и обрел необходимые жизненные силы.

Печь в традиции древних славян представляла собой своего рода отражение вселенной как триединого мира: небесного, земного и загробного, равно как и место общения с предками. Поэтому к ее помощи обращались, чтобы спасти недужное дитя.

При этом уподобляли рождение ребенка выпечке хлеба, а потому в классическом варианте «перепекания» младенца предварительно обмазывали ржаным (и только ржаным) тестом, оставляя свободными от него только рот и ноздри. Тесто, к слову сказать, тоже было не простое, а на воде, принесенной на рассвете из трех колодцев, желательно – бабкой-знахаркой.

Обмазанное тестом дитятко укладывали на хлебную лопату, привязывали к ней и трижды отправляли на короткое время в теплую (не горячую!) печь, в которой нет огня. В одних местах это поручалось бабушке-повитухе, в других – самой матери, в третьих – самой старой женщине в селении.

Никогда перепекание не проводилось в одиночку и всегда сопровождалось особыми речами. Но если бабушке-повитухе (при которой состояла помощница, чтобы снять ребенка с лопаты), достаточно было побормотать что-нибудь вроде: «Припекись, припекись, собачья старость», то в других случаях предполагался обязательный диалог участниц процесса.

Смысл его заключался не только в произносимых словах-иносказаниях, но и поддерживал ритм, в котором надо было отправлять и возвращать из печи ребенка, чтобы он не задохнулся. Например, если по ритуалу полагалось действовать лопатой матери, то у дверей могла стоять свекровь.

Входя в дом, она спрашивала: «Что ты делаешь»? Невестка отвечала: «Хлеб пеку» — и с этими словами двигала лопату в печь. Свекровь говорила: «Ну, пеки, пеки, да не перепеки» и выходила за дверь, а родительница доставала лопату из печи.

Аналогичный диалог мог происходить с женщиной, которая, трижды обойдя избу по ходу солнца, вставала под окно и проводила ту же беседу. Кстати, иногда под окном вставала мать, а у печки орудовала знахарка.

Существует детальное описание обряда «запекания» ребенка от сухотки, сделанное одним из дореволюционных бытописателей, которое завершается «продажей» ребенка, причем знахарка забирает его на ночь, а затем возвращает матери.

«В глухую полночь, когда печь простынет, одна из баб остается с ребенком в избе, а знахарка выходит во двор. Окно в хате должно быть открыто, а в комнате темно. – Кто у тебя, кума, в избе? спрашивает со двора знахарка – Я, кума – (называет себя по имени) – Более никого? продолжает спрашивать первая – Не одна, кумушка, ох не одна; а прицепилась ко мне горе-горькое, сухотка поганая – Так ты ее, кума, выкинь ко мне! советует знахарка – Рада бы бросить да не могу, слышится из избы – Да почему? – Если выкину ее поганую, то и дите-чадо придется выкинуть: она у нем сидит – Да ты его, дите-то, запеки в печь, она и выйдет из него, слышится совет кумы».

После этого ребенка кладут на лопату для выпечки хлеба и помещают в печь. Знахарка, бывшая во дворе, обегает вокруг дома и, заглянув в окно, спрашивает: « – А что ты, кума, делаешь? – Сухотку запекаю <…> – А ты, кума, смотри, не запекла бы и Ваньку – А чтож? – отвечает баба, – и Ваньку не пожалею, лишь бы ее, лиходейку, изжить. – Ее запекай, а Ваньку мне продай».

Затем знахарка передает в окно три копейки, а мать из хаты подает ей на лопате дитя. Это повторяется трижды, знахарка, обежав хату и каждый раз через окно возвращая ребенка матери, ссылается на то, что он «тяжеловат». «Ничего здорова, донесешь» – отвечает та и снова передает на лопате дитя. После этого знахарка уносит ребенка домой, где он и ночует, а утром возвращает его матери.

Этот древнейший обряд был широко распространен у многих народов Восточной Европы, как славянских, так и неславянских, бытовал у народов Поволжья – мордвы, чувашей. Сажание в печь ребёнка, как средство народной медицины, широко использовали многие европейские народы: поляки, словаки, румыны, венгры, литовцы, немцы.

Дореволюционный этнограф и краевед В.К. Магницкий в своей работе «Материалы к объяснению старой чувашской веры» пишет: «Вот как, например, лечили они детское худосочие. Больного ребенка клали на лопату, покрытую слоем теста, а затем закрывали его сверху тестом, оставляя лишь отверстие для рта. После этого знахарь три раза просовывал ребёнка в печь поверх горящих углей». Затем, со­гласно исследованию другого этнографа П.В. Денисова, ребенка «сбрасывали с лопаты сквозь хомут к порогу, где собака съедала покрывавшее ребёнка тесто». Во время всей этой процедуры читала ряд наговоров.

Вариантов обряда перепекания было много. Иногда ребенка обмазывали тестом, лопату с ним проносили над тлеющими углями или сажали в остывшую печь. Но было у всех и общее: обязательно на хлебной лопате и в печь, как символ огня. Возможно, в этой языческой процедуре следует видеть отголоски одного из древнейших обрядов – очищение огнем.

А вообще, эта похоже на некую закалку (горячо-холодно), которая мобилизует организм на борьбу с болезнью. Согласно свидетельству старожилов, к методу «перепекания» прибегали в очень крайних случаях, после этого младенец должен был или умереть, или выздороветь.

Случалось, что ребёнок умирал, когда его еще не успевали отвязать от лопаты. При этом свекровь на плач снохи говорила: «Знать, ему не жить, а кабы перенес, так стал бы, знаешь какой крепкий после этого»…

Следует отметить, что обряд «перепекания» возродился в советское время. По воспоминаниям жителя села Ольховки В.И. Валеева (1928 г.р.), «перепекали» и его младшего брата Николая. Произошло это летом 1942 года. Брат его был не только худосочен, но к тому же криклив и капризен. Врачей в селе не было.

Собравшийся «консилиум» из бабушек поставил диагноз: «На нем – сушец». Назначен был единодушно и курс лечения: «Перепекать». По словам Валеева, его мать посадила брата (ему шел шестой месяц) на широкую деревянную лопату и несколько раз «сажала» Николая в печь. Правда, печь уже основательно остыла. А в это время свекровь бегала кругом избы, заглядывала в окна, стучала в них и несколько раз спрашивала: «Баба, баба, что печешь?». На что сноха неизменно отвечала: «Сушец пеку».

По мнению Владимира Ионовича, его брата лечили от худосочия. До сих пор Николай здравствует, чувствует себя прекрасно, ему более 60 лет.

ЗАЧЕМ ЖЕ ВСПОМИНАТЬ «СТАРИНУ СЕДУЮ»? А помните, как в сказке гуси-лебеди прекратили погоню за детьми только после того, как те забрались в печку? Печка может быть условной… Ведь сам процесс перепекания был не только медицинской процедурой, но и в не меньшей степени – символической.

Таким образом, помещение ребенка в печь, помимо сжигания болез­ни, могло символизировать одновременно:
– повторное «выпекание» ребенка, уподобленного хлебу, в печи, являющейся обычным местом выпечки хлеба и одновременно символизирующей женское чрево;
– символическое «допекание» ребенка, «не долеченного» в материнской утробе;
– временное возвращение ребенка в материнское чрево, символизируе­мое печью, и его второе рождение;
– временную смерть ребенка, его пребывание в ином мире, символизи­руемом печью, и возвращение в этот мир.

...Вот так, добропорядочную знахарку Бабу-Ягу сказочники превратили в кровожадную злодейку, пекущую в печи детишек...

Автор: Валентина Пономарева
(по материалам этнографических экспедиций)