Биография и творчество писателя овеяны множеством легенд. Давайте разберемся. что из них правда, а что - нет.

Да

Михаил Булгаков родился в Киеве в семье доцента духовной академии и преподавательницы женской гимназии. Афанасий Иванович Булгаков был богословом и историком церкви.

В семье Булгаковых было семь детей, Михаил — старший. Атмосфера в доме была творческой: часто домашние ставили спектакли, пели песни, играли на рояле. Старший сын прекрасно пел и играл. По воспоминаниям родственников, первый рассказ Булгаков написал в 9 лет.

Советский фильм «Иван Васильевич меняет профессию» снят по пьесе Булгакова

Да

В основу сценария комедии Леонида Гайдая действительно была положена пьеса Михаила Булгакова «Иван Васильевич», работа над которой велась в 1934–1936 годах.

В 1935 году Театр сатиры приступил к работе над спектаклем «Иван Васильевич», однако после генеральной репетиции весной 1936 года в присутствии партийного деятеля СССР Вениамина Фурера постановку было рекомендовано отменить, а в дальнейшем и запретить.

Опубликована пьеса была только в 1965 году, а еще через восемь лет Леонид Гайдай снял свой фильм. Нужно сказать, что режиссер довольно бережно отнесся к тексту первоисточника и сделал сюжет Булгакова всенародно любимым.

Роман «Мастер и Маргарита» был опубликован спустя 26 лет после смерти писателя

Да

Булгаков работал над романом в течение 12 лет. Замысел мирового шедевра складывался постепенно. Первые черновые наброски романа относятся к 1928–1929 годам. А продолжал Булгаков писать книгу практически вплоть до своей смерти в 1940-м. Параллельно писатель работал над «Записками покойника», «Жизнью господина де Мольера», пьесами и другими произведениями.

После смерти Булгакова в его архиве сохранилось восемь редакций «Мастера и Маргариты». Считается, что роман вовсе не был завершен. Интересно, что у книги было много вариантов названий: «Черный маг», «Копыто инженера», «Жонглер с копытом», «Сын В», «Гастроль».

Роман был опубликован только в двух выпусках журнала «Москва» в 1966 и 1967 годах. Это величайшее литературное произведение дошло до читателя благодаря жене писателя Елене Сергеевне Булгаковой, которая сумела сохранить машинопись с рукописными авторскими правками.

К слову, не только роман «Мастер и Маргарита» был опубликован после смерти Булгакова: повесть «Собачье сердце» увидела свет только в 1987 году, «Зойкина квартира» вышла массовым тиражом в 1982-м, а «Дни Турбиных» — в 1955-м. За рубежом и в мире самиздата все эти произведения увидели свет гораздо раньше.

По образованию Булгаков был врачом

Да

В 1909 году восемнадцатилетний Булгаков поступил на медицинский факультет Киевского университета. Возможно, на выбор профессии повлияло то, что оба брата матери Булгакова, Николай и Михаил Покровские, были врачами и неплохо зарабатывали.
31 октября 1916 года Булгаков получил диплом об утверждении «в степени лекаря с отличием со всеми правами и преимуществами, законами Российской Империи, сей степени присвоенными». После начала Первой мировой Булгаков несколько месяцев работал врачом в госпиталях Красного Креста на Юго-Западном фронте. Позже будущий писатель был направлен на работу в село Никольское Смоленской губернии, а еще позже в Вязьму.

В марте 1918 года Булгаков вернулся в Киев, чтобы продолжить врачебную практику. В августе 1919-го, после взятия Киева генералом Деникиным, он был мобилизован как военный врач в Белую армию и отправлен на Северный Кавказ. Здесь появилась первая его публикация — газетная статья под названием «Грядущие перспективы».

Вскоре Булгаков расстался с профессией врача и целиком посвятил себя литературе.

Лучшие произведения Булгаков написал под воздействием морфия

Нет

Часто поклонники писателя именно воздействием морфия объясняют дьявольскую силу булга­ковского романа «Мастер и Маргарита». Этот миф имеет под собой реальные основания, однако сильно искажен.

С сентября 1916 по февраль 1918 года Булгаков служил врачом в земствах — сначала в селе Никольском Сычевского уезда (Смоленская губерния), через год — в Вязьме. Во время службы он случайно заразился дифте­ритом и был вынужден ввести себе противоядие, а позже и морфий, чтобы избавиться от мучительных болей. Привыкание пришло быстро и незаметно. Мотив принятия наркотика отразился в рассказе «Морфий» из цикла «Записки юного врача», в пьесе «Записки на манжетах», романе «Мастер и Маргарита» и других произведениях писателя.

Писатель полтора года безуспешно пытался справиться с зависимостью. Тяжелейшим периодом стала для него весна 1918 года в Киеве: зависимость и потрясение от революции наложились на первые ужасы Гражданской вой­ны.

Однако Булгакову удалось излечиться от морфинизма. Осенью 1921-го писатель приехал в Москву человеком без зависимости. Соответственно, Булгаков вообще ничего не написал под морфием — во всяком случае законченные и известные нам произведения. При этом первая жена Булгакова Татьяна Лаппа вспоминала, что попытки работы под морфием писатель все-таки предпринимал.

У Михаила Булгакова не было детей

Да

У писателя не было собственных детей, зато, судя по воспоминаниям современников, он души не чаял в чужих. В 1925 году Булгаков отдыхал в Крыму, в Коктебеле, у Максимилиана Волошина. В то время у Волошина гостили и несколько других постояльцев, в том числе и пианистка М. А. Пазухина. Ее младший сын, полуторагодовалый Вадим («Дым»), стал любимцем всех отдыхающих в «Доме поэта», в том числе и Булгаковых.

Перед самым отъездом между Булгаковым и Пазухиной произошел разговор о детях, который она пересказала в письме мужу.

«А я скажу Вам вот что: „У Вас большая потребность иметь собственного сына, и Вы будете очень хорошим отцом“. Он сначала сказал так задумчиво: „Да, — а потом говорит, — вы это сказали, наверное, по поводу Дымка. Нет, я и так хотел бы иметь, если бы знал, что он будет здоровый и умный, а не идиот, — тогда я хотел бы иметь, а так как я знаю, что он здоровым не может быть (он сам болезненный и нервный), то и не хочу. Ну, а Дымулю вашего я, в частности, страшно люблю“».

У Сталина было особое отношение к Булгакову

Вряд ли

Популярный миф гласит, что Иосиф Виссарионович очень любил «Дни Турбиных» и смотрел спектакль по пьесе во МХАТе 15 раз, а то и больше. Скорее всего, источником этой легенды стала статья Виктора Петелина «М. А. Булгаков и „Дни Турбиных“» («Огонек», 1969, том XI), в которой говорится об особом отношении Сталина к этому спектаклю.

Однако в экземпляре «Огонька», хранящемся в коллекции музея Михаила Булгакова, возле ссылки на статью Петелина почерком второй жены Булгакова Любови Евгеньевны Белозерской написано: «Это липа!»

Скорее всего, вплоть до решения о постановке «Дней Турбиных» Сталин ничего толком не знал о Булгакове. Вождь не запрещал «непролитарское» творчество писателя, поскольку талантливые пьесы Булгакова публике нравились и позволяли возродить театральную жизнь в молодом советском государстве: в 1926 году в Художественном театре поставили «Дни Турбиных», в этом же году в театре Вахтангова — «Зойкину квартиру», в 1928 году — «Багровый остров».

Позже, после появления «новых народных драматургов», таких как Шолохов, нужда держаться за постановки Булгакова отпала. Поэтому в дальнейшем многие его произведения были запрещены и подвергнуты цензуре.

Тем не менее сохранились письма Булгакова к Сталину, черновики писем, домашние анекдоты про вождя народов. Михаил Афанасьевич даже написал пьесу «Батум» про юность Иосифа Виссарионовича.

Булгаков собственноручно сделал аборт жене

Нет

Комментирует этот распространенный миф заведующий научным отделом Государственного музея М. А. Булгакова Иван Назаров: «Если мы говорим об операции, которая была произведена Татьяне Лаппа в 1917 году, то Михаил Булгаков как врач не имеет к этому отношения. В интервью булгаковедам Татьяна Николаевна рассказывала, что на операцию она ездила в Москву к дяде писателя — Николаю Михайловичу Покровскому».

Булгаков был кошатником

Нет

Самый известный персонаж свиты Воланда — кот Бегемот. Не одна изреченная им в романе фраза стала крылатой. Вторая жена Булгакова Любовь Белозерская вспоминала, что прототипом Бегемота стал котенок Флюшка, которого какой-то негодяй украл у них с форточки.

Однако ни в детстве, ни в юности в доме писателя не было домашних животных. Они появились у Булгакова, когда он женился на Белозерской. Да и отношение писателя к к котам было довольно отстраненное. Любовь Евгеньевна позднее вспоминала: «Кошку Муку Михаил Афанасьевич на руки никогда не брал — был слишком брезглив, но на свой письменный стол допускал, подкладывая под нее бумажку».

Гораздо теплее и дружелюбнее Булгаков относился к щенку Бутону. Писатель даже вывесил на дверь квартиры табличку: «Бутон Булгаков. Звонить два раза». Фининспектор такого литературного хода не оценил, и надпись пришлось снять.

В творчестве Булгакова настоящим другом становится именно собака. Это и преданная остроухая собака Понтия Пилата Банга, которая разделила с хозяином двенадцать тысяч лун одиночества в горах («Кто любит, должен разделять участь того, кого он любит»), и Шарик из «Собачьего сердца».

На могиле Булгакова установлен черный надгробный камень, первоначально лежавший на месте упокоения Гоголя

Вряд ли

Этот миф берет истоки в письме Елены Сергеевны Булгаковой брату Николаю: «Я никак не могла найти того, что бы я хотела видеть на могиле Ми­ши — достойного его. И вот однажды, когда я по обыкновению зашла в мастерскую при кладбище Новодевичьем, — я увидела глубоко запря­тавшуюся в яме какую-то глыбу гранитную. Директор мастерской на мой вопрос объяснил, что это Голгофа с могилы Гоголя, снятая с мо­гилы Гоголя, когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе, при помощи экскаватора, подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили. <…> Вы сами понимаете, как это подходит к Мишиной могиле — Голгофа с могилы его любимого писателя Гоголя».

Однако неизвестно, правда ли это. Рассказ директора мастерской — единственное доказательство происхождения камня, и то ненадежное, никаких других подтверждений этой легенде пока не найдено. Может быть, глыба на могиле Булгакова действительно с могилы Гоголя — а может, это обычный гранит, ставший мощным культурным символом.

Благодарим за помощь в подготовке материала кандидата филологических наук, заведующего научно-исследовательским отделом Государственного музея М. А. Булгакова Ивана Назарова

Автор текста: Александра Сабынина

Томона Мацукава выбирает в главные объекты для своих картин такие непримечательные элементы из повседневной жизни, как туфли на поцарапанной шпильке, испорченный макияж или пятна от пролитого кофе. Её реалистичные работы основаны на деталях, почерпнутых из интервью с женщинами своего поколения.

Томона Мацукава родилась в 1987 году в префектуре Айти. В 2011 окончила Университет искусств Тама в Токио по специализации масляная живопись. В своих фотореалистичных картинах часто изображает интимные вещи женщин, особенно близких ей по возрасту. Смятая постель, скинутая одежда, шрамы на теле – такие далёкие от идеальности объекты могут занимать ключевое место в творчестве японской художницы.

Испорченный вид, небрежность и неидеальность изображённых объектов – символический протест женщин против традиционно навязанных им качеств. Ещё одна тема в произведениях Томоны – тонкости человеческих отношений с женской точки зрения.

Акварель часто называют самой непослушной, самой капризной краской. С ней трудно работать, ее трудно хранить, она непредсказуема и требует от художника максимальной сосредоточенности.
Кристиан Гранью удалось познать ее секреты. Работы художника акварелью фантастически красивые, теплые и солнечные!

Художник Кристиан Гранью (Christian Graniou) родился в 1946 году в департаменте Лот и Гарон, Аквитания (Франция), учился в школе декоративных искусств, а затем – в Тулузской Академии изящных искусств. работал художником-оформителем и дизайнером.

На протяжении многих лет Кристиан Гранью практиковал живопись масляными красками, потом посвятил себя акварели, которая обеспечивает прозрачность и легкость и несравнимые цвета - так говорит сам художник. Несмотря на то, что детальная прорисовка его не привлекает, а свет оказывается распределенным по всему пространству, его работы вызывают ощущения простора и заполненности воздухом.

«Пришло лето, и ветер был летний — теплое дыхание мира, неспешное и ленивое. Стоит лишь встать,
высунуться в окошко, и тотчас поймешь: вот она начинается, настоящая свобода
и жизнь, вот оно, летнее утро».
(Рэй Брэдбери "Вино из одуванчиков")

Лето.. оно уже на пороге. Плещет небесами и блеском волн. Сияет надеждами, легкими, как дуновение южного ветра и яркими, как августовские звезды. Пахнет земляничными пирогами и росистыми травами, ванильным мороженым, домом, детством... Манит далекой мечтой, маленькой, но такой большой Жизнью. Сладкой, терпкой,тающей, нескончаемой... Твоей...
(Юлия Прозорова)

Май у многих ассоциируется с пышными, ароматными гроздьями сирени. Это, пожалуй, самый майский цветок, который своим цветением ставит яркую и красивую точку в конце весны, предвосхищая скорое наступление лета. Сиреневые кусты украшают улицы городов и парков, вдохновляя поэтов на создание романтических строк. Предлагаем вам подборку стихотворений о сирени, а начать хочется с завораживающей истории ее появления.

Поэтичное происхождение сирени описывает старинная скандинавская легенда. Согласно преданию, сирень появилась на земле, когда проснувшаяся Весна прогнала последние снега и высоко подняла над миром Солнце. Вместе с яркой Радугой они отправились в путешествие. Весна смешивала золотые солнечные лучи с разноцветными красками радуги и щедро рассыпала их по земле, двигаясь с юга на север. Везде, куда падали эти капли, распускались пестрые цветы — красные, желтые, синие и оранжевые.

Когда же Весна дошла до суровых северных скандинавских земель, ее палитра почти опустела — остались лишь лиловый и белый цвета. Тогда она взяла последний солнечный луч, соединила его с лиловым оттенком радуги и бросила на зеленые кустарники, которые тут же вспыхнули нежным сиреневым пламенем. А когда у нее остался один только чистый белый цвет, Весна не пожалела и его, щедро рассыпав над землей — так мир увидела белоснежная сирень.

Счастье

Как празднично сад расцветила сирень
Лилового, белого цвета.
Сегодня особый - сиреневый - день,
Начало цветущего лета.

За несколько дней разоделись кусты,
Недавно раскрывшие листья,
В большие и пышные гроздья-цветы,
В густые и влажные кисти.

И мы вспоминаем, с какой простотой,
С какою надеждой и страстью
Искали меж звездочек в грозди густой
Пятилепестковое «счастье».

С тех пор столько раз перед нами цвели
Кусты этой щедрой сирени.
И если мы счастья еще не нашли,
То, может быть, только от лени

С. Маршак

Сирень

От белой, розовой до сизой цвета тучи
Шумит сирень в цветении живом.
Она зовёт прохладою пахучей
И машет нам махровым рукавом.
Как в сок весны и молодости жадной
В сирени ворох окунёшь лицо
И пьёшь и пьёшь тот аромат прохладный,
Что щедро проливает деревцо.
Вот деревцо! Оно сиренью звонкой
Спешит своей природе долг отдать,
А через месяц отойдёт в сторонку
И незаметно будет увядать.
И станут листья, как железо, тёмны,
Грубее станет серая кора.
Вот точно так для труженицы скромной
Приходит в жизни старости пора.
Отплакав, отмечтав, отбеспокоясь,
Она отходит, внукам сдав дела.
Её увидишь, поклонись ей в пояс,
Она свой цвет потомству отдала.

Н. Кончаловская

Запевающий сон

Запевающий сон, зацветающий цвет,
Исчезающий день, погасающий свет.
Открывая окно, увидал я сирень.
Это было весной – в улетающий день.
Раздышались цветы – и на темный карниз
Передвинулись тени ликующих риз.
Задыхалась тоска, занималась душа,
Распахнул я окно, трепеща и дрожа.
И не помню – откуда дохнула в лицо,
Запевая, сгорая, взошла на крыльцо.

А. Блок

Опять она кипит, бледна,
Сирени возлетевшей пена,
Опять коленопреклоненно
Стоит пред нею тишина.
Что остается тишине,
Еще с полетом незнакомой? -
Живой довериться волне
И стать послушной и влекомой.
Ветвей бежит за валом вал,
Растет и гаснет без усилья,
Небесной линией овал
Очерчен смело, словно крылья.
Сирени тяжестью свело
Едва расправленные ветви,
Но рвется бледное крыло,
Прозрачным становясь от света.
Она летит на Божий зов,
Опалена предчувствьем встречи,
Она - растущих облаков
То ли прообраз, то ль предтеча...
Что остается нам? Вскипеть
Душой ли, словом, бледной кровью,
Роняя лепестки, лететь,
Земной пожертвовав любовью.

Н. Гумилёв

Отцветает сирень у меня под окном

Отцветает сирень у меня под окном,
Осыпаются кисти пушистые…
Уж пахнуло, повеяло летним теплом;
Гуще зелень берез; солнце знойным лучом
Золотит их стволы серебристые.
Скоро лето придет и опять уберет
Васильками всю ниву зеленую;
Скоро жимолость в нашем саду зацветет,
И опять незабудками сплошь зарастет
Мшистый берег над речкой студеною.
Скоро скошенным сеном запахнет кругом…
Как бы досыта, всласть грудью жадною
Надышаться мне этим душистым теплом,
Пока мир ледяным не уснул еще сном,
Усыпленный зимой безотрадною!

К. Романов

Гатчинский весенний день
Тридцатый год в лицо мне веет
Веселый, светлый майский день.
Тридцатый раз сиреневеет
В саду душистая сирень.
«Сирень» и «день» – нет рифм банальней!
Милей и слаще нет зато!
Кто знает рифмы музыкальней
И вдохновенней – знает кто?!
«Сирень» и «день»! Как опьяненно
Звучите вы в душе моей!
Как я на мир смотрю влюбленно,
Пьян сном сиреневых кистей!
Пока я жив, пока я молод,
Я буду вечно петь сирень!
Весенний день горяч и золот,–
Виновных нет в весенний день!

И. Северянин

Я – белая сирень

Я – белая сирень. Медлительно томят
Цветы мои, цветы серебряно-нагие.
Осыпятся одни – распустятся другие,
И землю опьянит их новый аромат!

Я – тысячи цветов в бесслитном сочетанье,
И каждый лепесток – звено одних оков.
Мой белый цвет – слиянье всех цветов,
И яды всех отрав – мое благоуханье!

Меж небом и землей, сквозная светотень,
Как пламень белый, я безогненно сгораю…
Я солнцем рождена и в солнце умираю…
Я жизни жизнь! Я – белая сирень!

Н. Тэффи

Счастье

Причудливо смешались свет и тени,
Вдали аллея солнцем залита.
Ищу я «счастья» в лепестках сирени,
Привычною мечтою занята.

Узором странным теневые пятна
Меняются на золотом песке...
Вся белоснежна, дивно ароматна,
Сирень дрожит в пылающей руке.

– А «счастья» нет! Шепчу я безнадежно:
Ужель найти его не суждено?..
И вдруг... сирень отброшена небрежно:
Шаги – ты здесь... О, счастье! вот оно.

Т. Щепкина-Куперник

Сирень

Ночь в саду, послушная волненью,
нарастающему в тишине,
потянулась, дрогнула сиренью,
серой и пушистой при луне.

Смешанная с жимолостью темной,
всколыхнулась молодость моя.
И скользнула, при луне огромной,
белизной решетчатом скамья.

И опять на листья без дыханья
пали грозди смутной чередой.
Безымянное воспоминанье,
не засни, откройся мне, постой.

Но едва пришедшая в движенье
ночь моя, туманна и светла,
как в стеклянной двери отраженье,
повернулась плавно и ушла.

В. Набоков

Сирень

Прогремела гроза, прошумела,
Затухая, грохочет вдали.
Золотые лучи словно стрелы,
Сквозь клокастые тучи прошли...

Воздух полон прохлады и тени,
Встала радуга светлым венцом,
И тяжелые грозди сирени
Наклонились над нашим крыльцом.

Хорошо на весеннем просторе
По откосу бежать наугад, –
Окунуться в душистое море,
Захлестнувшее дремлющий сад.

Сколько белых и темно-лиловых
Вдоль ограды кустов разрослось!
Ветку тронешь – дождем лепестковым
Осыпается мокрая гроздь,

В легкой капельке, свежей и чистой,
Отразился сверкающий день,
И в саду каждой веткой росистой
Торжествующе пахнет сирень.”

В. Рождественский

Древесный уголь и белая пастель на чёрной бумаге – прекрасный союз, когда художник владеет мастерством светотени. Английский художник Зульф (Zulf) как раз из таких. Настоящее имя он скрывает, а работы публикует под псевдонимом. Рассказывает, что искусство его волнует всю жизнь, а в школе это был единственный предмет, по которому он сдал экзамен.

«Я просто стесняюсь своих 50 лет. Живу с женой и двумя детьми», – сообщает художник. «Прелесть в том, что я никогда не знаю, в каком направлении дальше двинусь. Я взялся за карандаши долгими зимними вечерами, когда темнело рано и на улице было слишком холодно. Поэтому я начал рисовать портреты, тренируясь примерно по три часа каждый вечер после работы».

Для Зульфа искусство – это жизнь, особенно рисование и живопись. Серию «Из темноты» (Out of darkness) он создаёт на чёрной бумаге с использованием сочетания пастели и древесного угля. Автор стремится к тому, чтобы минимальным набором элементов композиции создать настроение. Женщины в его портретах почти скрыты в тени. Главный герой – свет.

Может ли один-единственный взгляд на холст мгновенно перенести вас из серой городской суеты в бесконечное лето, где воздух дрожит от зноя, а каждый мазок кисти пропитан теплом настоящего полуденного солнца? Пейзажи польского мастера Анджея Влодарчика стали для тысяч ценителей искусства своеобразным порталом в мир, где не существует плохой погоды, а природа замерла в своем самом безмятежном и радостном состоянии.

Родился в 1974 году в городе Вроцлав (Польша). Окончил Академию изобразительных искусств в Лодзи. Получил степень магистра в Европейской академии искусств (EAS) в Варшаве.
Участник выставок в Польше, Испании, Украине.
Работы находятся во многих частных коллекциях Европы и Азии.

Британский писатель Джулиан Барнс в биографической книге «Шум времени» разделил жизнь Дмитрия Шостаковича на три части: «На лестничной площадке», «В самолете», «В автомобиле». Лестничная площадка — символ тяжелого ожидания: вот сейчас, в эту ночь, подъедет к дому черный воронок, и жизнь уже не будет прежней Самолет — знак мировой славы: трансатлантический перелет, выступления в Нью-Йорке, признания в любви, неудобные вопросы. Автомобиль — не роскошь, но необходимость для человека, чье тело к концу жизни изъедено болезнями. Та красная нить, что тянется через весь барнсовский текст, могла бы называться «В стрессе».

На лестничной площадке

Собрать чемодан, ждать перед дверью собственной квартиры, нервно куря, вслушиваться в ночные шумы, не стучат ли по лестнице три пары тяжелых сапог, — смелость это или трусость? И то и другое. Трусость, потому что дрожишь и воображаешь, что последует дальше, отчего дрожь лишь сильнее. Смелость — потому что спасаешь родных от унизительного зрелища, как тебя вытаскивают прямо из постели и забирают навсегда. Тридцатилетний Дмитрий Шостакович наверняка мучился сомнениями, трус он или храбрец. Независимо от ответа, чемодан он собирал и на площадку ночами выходил. После «Сумбура вместо музыки» прийти за ним были просто обязаны.

26 января 1936 года постановку оперы «Леди Макбет Мценского уезда» посетила вся советская верхушка: Сталин, Молотов, Жданов, Микоян. Произведение, которым молодой композитор — уже прославившийся «Песней о встречном» из популярного фильма, — по-настоящему гордился, руководству страны не понравилось.

Споры о вкусах решались тогда директивно — через два дня в «Правде» вышла передовица с такими словами, какие более походили на приговор: «Следить за этой „музыкой“ трудно, запомнить ее невозможно. <…> На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию».

Барнс блестяще описывает то, что читалось между строк той статьи: «„Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория“. Тут впору прощаться с членским билетом Союза композиторов. „Опасность такого направления в советской музыке ясна“. Тут впору прощаться с сочинительством и концертной деятельностью. И наконец: „Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо“. Тут впору прощаться с жизнью». Что Дмитрий Дмитриевич и делал — тем более, что был в ту пору молодым семьянином: жена Нина ждала их первенца — дочь Галину.

С Ниной Варзар юный Дмитрий обручился тайком от родственников: мать его была, по воспоминаниям самого композитора, женщиной тираничной и однажды уже воспротивилась его отношениям с другой девушкой. Нет, Софья Васильевна Шостакович (Кокоулина) не страдала от ревности: скорее, она не доверяла болезненного сына чужой заботе. Здоровье юноши пошатнулось вскоре после смерти отца, лишившей семью средств к существованию.

Тогда Митя учился в Петроградской консерватории, в послереволюционные годы не способной давать достаточный паек. В 1922 году операция по удалению аппендикса едва не стала для студента последней. «Двадцать два раза начиналась рвота; на сестру милосердия обрушились все известные ему бранные слова, а под конец он стал просить знакомого, чтобы тот привел милиционера, способного единым махом положить конец всем мучениям. Пусть с порога меня пристрелит, молил он. Но приятель отказал ему в избавлении», — так описывает тот день Джулиан Барнс.

На все жизненные трудности Дмитрий Шостакович привык реагировать единственным способом: выкуривать для успокоения очередную сигарету и браться за работу. Так поступал он и в шестнадцать (едва оправившись от аппендицита, устроился тапером в кинотеатр), и в шестьдесят восемь (лежа в больнице с опухолью в легком, отпросился на неделю домой — закончить Сонату для альта и фортепиано).

В самолете

Знаменитую Седьмую симфонию Дмитрий Шостакович начал писать в Ленинграде в 1941 году, закончил в эвакуации — премьера состоялась, вопреки мифу, не в блокадном Ленинграде, а в Куйбышевском театре оперы и балета 5 марта 1942 года. Уже через четыре месяца она прозвучала в радиоэфире США — и вознесла советского композитора на мировой музыкальный Олимп.

Если бы ночные бдения 1936-го оказались не напрасными, если бы не пропал бесследно ведший дело Шостаковича следователь, если бы приближающаяся война не отложила на потом споры о «формализме» и «народном искусстве» — и еще десятки других «если бы»! — не было бы ни «Ленинградской симфонии», ни приглашения советской делегации на Всемирную конференцию в защиту мира.

Это произведение стало не просто квинтэссенцией всего творчества композитора — а музыкальным символом Второй мировой, средоточием всего ее трагизма. Возможна ли поэзия после Освенцима — вопрос в каком-то смысле и сегодня открытый, но на вопрос о возможности музыки после такой катастрофы, как блокада, ответ нашел именно Шостакович.

Вторая волна репрессий нахлынула вскоре после Победы вместе с фигурой Андрея Жданова, а с уходом секретаря ЦК ВКП(б) в мир иной в 1948 году так же внезапно схлынула. За полгода до смерти Жданова Шостакович вместе с Прокофьевым, Хачатуряном и другими композиторами был обвинен в привычном уже «формализме» («формалистические извращения, антидемократические тенденции в музыке, чуждые советскому народу»), плюс в «пресмыкательстве перед Западом». Иначе говоря, в том, что мир высоко оценил его творчество.

Тем ироничнее и символичнее, что годом позже Дмитрия Дмитриевича отправят в Соединенные Штаты представлять Советский Союз. В США он сорвет овацию: музыкой, конечно, а не напыщенной, длинной, как будто чужой речью. На это обращает внимание Барнс: Шостакович старался избежать всякой политики, мечтал, чтобы она его не касалась — а потому соглашался говорить все, что угодно, любые «правильные» фразы, словно отчуждаясь от собственного голоса.

Таким же манером выходили в «Правде» и «Советской музыке» статьи за его подписью — кроме имени и фамилии, от композитора там ничего и не было. «Чем труднее времена, тем настырней руки. Так и норовят схватить тебя за причинное место, отобрать еду, лишить друзей, родных, средств к существованию, а то и самой жизни», — пишет Барнс. Трудно измерить влияние малодушия на продолжительность жизни, но если перевести каждую сделку с совестью в число выкуренных сигарет, то станет ясно: у Дмитрия Шостаковича такие сделки украли доброе десятилетие.

Потому, быть может, где-то в небе над Рейкьявиком он втайне мечтал об ингаляторе с бензедрином от аэрофобии, о котором рассказал ему спутник. Но — и тут побоялся: устройство это ему презентовали как глупую игрушку для капиталистов-наркоманов.

В автомобиле

«Оттепель» Дмитрий Шостакович встретил в статусе главного советского композитора и человека с достатком: как писал он сам, изрядную долю таланта пришлось пустить на создание посредственной музыки к пафосным кинофильмам — зато денег теперь было в избытке. Он позволил себе автомобиль, правда, лишь «Волгу», а не такой желанный «Мерседес»: шлейф от «сумбура» тянулся и после смерти Сталина.

Фантастически надежный «Мерседес» превратился в мечту еще и из-за педантизма Дмитрия Дмитриевича: он любил, когда все — электричество, водоснабжение, канализация — работает бесперебойно. Раз в два месяца ходил в парикмахерскую и столь же часто — к зубному врачу. Он постоянно мыл руки и не допускал, чтобы в пепельнице скапливалось более двух окурков, а в доме появлялся хотя бы намек на беспорядок. Сегодняшние психотерапевты назвали бы это легким обсессивно-компульсивным расстройством, но эта мания порядка, парадоксальным образом не распространявшаяся на собственные сердце и легкие, помогала композитору сохранять выдающуюся творческую форму.

В 1960-е гг., став секретарем Правления Союза композиторов СССР — должность, которую он молча презирал, как презирал и бессменного председателя организации Тихона Хренникова, — Дмитрий Шостакович стал много пить. На этом фоне начала прогрессировать редкая болезнь: у него то и дело немели руки, а позже слабость распространилась по всему телу.

«Я совсем беспомощен в бытовых делах. Я не могу самостоятельно одеваться, мыться и т. п. В моем мозгу будто испортилась какая-то пружина, после 15-й симфонии я не сочинил ни одной ноты. Это для меня ужасное обстоятельство», — писал композитор в дневнике. Помогала ему молодая — лишь парой лет старше дочери! — жена Ирина Антоновна. «Держался он терпеливо; неприятности доставляла не столько хворь, сколько реакция окружающих. Сочувствие досаждало еще больше, чем хвала», — замечает Барнс.

В 1973 году Шостаковичу разрешили посетить США для обследования и лечения. Однако и американские врачи оказались бессильны: к атрофии мышц добавились камни в почках и новообразование в легких. «Старая развалина» — говорили о Шостаковиче злые языки. В какой-то момент композитор фактически разучился писать: лишь поддерживая левой рукой бессильную правую, удавалось ему кое-как выводить ноты новых произведений.

Какие именно недуги в конечном счете сгубили Шостаковича, сказать трудно. Скорее всего, это тот случай, когда одно цеплялось за другое: стрессы провоцировали тревожность, та расшатывала нервы и сердце, а курение способствовало развитию онкозаболевания — все вместе оказалось в итоге слишком тяжким бременем для организма композитора.

Сам Дмитрий Дмитриевич говорил, что для своего здоровья и без того прожил неприлично долго. Скончался он незадолго до своего 69-летия, за неделю до смерти последний раз побывав дома и дописав коду Сонаты для альта и фортепиано. Незаконченной композитор-педант будет считать лишь Пятнадцатую симфонию, на которую сил у него уже не осталось.

Автор текста: Александр Акулиничев