Может ли один-единственный взгляд на холст мгновенно перенести вас из серой городской суеты в бесконечное лето, где воздух дрожит от зноя, а каждый мазок кисти пропитан теплом настоящего полуденного солнца? Пейзажи польского мастера Анджея Влодарчика стали для тысяч ценителей искусства своеобразным порталом в мир, где не существует плохой погоды, а природа замерла в своем самом безмятежном и радостном состоянии.

Родился в 1974 году в городе Вроцлав (Польша). Окончил Академию изобразительных искусств в Лодзи. Получил степень магистра в Европейской академии искусств (EAS) в Варшаве.
Участник выставок в Польше, Испании, Украине.
Работы находятся во многих частных коллекциях Европы и Азии.

Британский писатель Джулиан Барнс в биографической книге «Шум времени» разделил жизнь Дмитрия Шостаковича на три части: «На лестничной площадке», «В самолете», «В автомобиле». Лестничная площадка — символ тяжелого ожидания: вот сейчас, в эту ночь, подъедет к дому черный воронок, и жизнь уже не будет прежней Самолет — знак мировой славы: трансатлантический перелет, выступления в Нью-Йорке, признания в любви, неудобные вопросы. Автомобиль — не роскошь, но необходимость для человека, чье тело к концу жизни изъедено болезнями. Та красная нить, что тянется через весь барнсовский текст, могла бы называться «В стрессе».

На лестничной площадке

Собрать чемодан, ждать перед дверью собственной квартиры, нервно куря, вслушиваться в ночные шумы, не стучат ли по лестнице три пары тяжелых сапог, — смелость это или трусость? И то и другое. Трусость, потому что дрожишь и воображаешь, что последует дальше, отчего дрожь лишь сильнее. Смелость — потому что спасаешь родных от унизительного зрелища, как тебя вытаскивают прямо из постели и забирают навсегда. Тридцатилетний Дмитрий Шостакович наверняка мучился сомнениями, трус он или храбрец. Независимо от ответа, чемодан он собирал и на площадку ночами выходил. После «Сумбура вместо музыки» прийти за ним были просто обязаны.

26 января 1936 года постановку оперы «Леди Макбет Мценского уезда» посетила вся советская верхушка: Сталин, Молотов, Жданов, Микоян. Произведение, которым молодой композитор — уже прославившийся «Песней о встречном» из популярного фильма, — по-настоящему гордился, руководству страны не понравилось.

Споры о вкусах решались тогда директивно — через два дня в «Правде» вышла передовица с такими словами, какие более походили на приговор: «Следить за этой „музыкой“ трудно, запомнить ее невозможно. <…> На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию».

Барнс блестяще описывает то, что читалось между строк той статьи: «„Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория“. Тут впору прощаться с членским билетом Союза композиторов. „Опасность такого направления в советской музыке ясна“. Тут впору прощаться с сочинительством и концертной деятельностью. И наконец: „Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо“. Тут впору прощаться с жизнью». Что Дмитрий Дмитриевич и делал — тем более, что был в ту пору молодым семьянином: жена Нина ждала их первенца — дочь Галину.

С Ниной Варзар юный Дмитрий обручился тайком от родственников: мать его была, по воспоминаниям самого композитора, женщиной тираничной и однажды уже воспротивилась его отношениям с другой девушкой. Нет, Софья Васильевна Шостакович (Кокоулина) не страдала от ревности: скорее, она не доверяла болезненного сына чужой заботе. Здоровье юноши пошатнулось вскоре после смерти отца, лишившей семью средств к существованию.

Тогда Митя учился в Петроградской консерватории, в послереволюционные годы не способной давать достаточный паек. В 1922 году операция по удалению аппендикса едва не стала для студента последней. «Двадцать два раза начиналась рвота; на сестру милосердия обрушились все известные ему бранные слова, а под конец он стал просить знакомого, чтобы тот привел милиционера, способного единым махом положить конец всем мучениям. Пусть с порога меня пристрелит, молил он. Но приятель отказал ему в избавлении», — так описывает тот день Джулиан Барнс.

На все жизненные трудности Дмитрий Шостакович привык реагировать единственным способом: выкуривать для успокоения очередную сигарету и браться за работу. Так поступал он и в шестнадцать (едва оправившись от аппендицита, устроился тапером в кинотеатр), и в шестьдесят восемь (лежа в больнице с опухолью в легком, отпросился на неделю домой — закончить Сонату для альта и фортепиано).

В самолете

Знаменитую Седьмую симфонию Дмитрий Шостакович начал писать в Ленинграде в 1941 году, закончил в эвакуации — премьера состоялась, вопреки мифу, не в блокадном Ленинграде, а в Куйбышевском театре оперы и балета 5 марта 1942 года. Уже через четыре месяца она прозвучала в радиоэфире США — и вознесла советского композитора на мировой музыкальный Олимп.

Если бы ночные бдения 1936-го оказались не напрасными, если бы не пропал бесследно ведший дело Шостаковича следователь, если бы приближающаяся война не отложила на потом споры о «формализме» и «народном искусстве» — и еще десятки других «если бы»! — не было бы ни «Ленинградской симфонии», ни приглашения советской делегации на Всемирную конференцию в защиту мира.

Это произведение стало не просто квинтэссенцией всего творчества композитора — а музыкальным символом Второй мировой, средоточием всего ее трагизма. Возможна ли поэзия после Освенцима — вопрос в каком-то смысле и сегодня открытый, но на вопрос о возможности музыки после такой катастрофы, как блокада, ответ нашел именно Шостакович.

Вторая волна репрессий нахлынула вскоре после Победы вместе с фигурой Андрея Жданова, а с уходом секретаря ЦК ВКП(б) в мир иной в 1948 году так же внезапно схлынула. За полгода до смерти Жданова Шостакович вместе с Прокофьевым, Хачатуряном и другими композиторами был обвинен в привычном уже «формализме» («формалистические извращения, антидемократические тенденции в музыке, чуждые советскому народу»), плюс в «пресмыкательстве перед Западом». Иначе говоря, в том, что мир высоко оценил его творчество.

Тем ироничнее и символичнее, что годом позже Дмитрия Дмитриевича отправят в Соединенные Штаты представлять Советский Союз. В США он сорвет овацию: музыкой, конечно, а не напыщенной, длинной, как будто чужой речью. На это обращает внимание Барнс: Шостакович старался избежать всякой политики, мечтал, чтобы она его не касалась — а потому соглашался говорить все, что угодно, любые «правильные» фразы, словно отчуждаясь от собственного голоса.

Таким же манером выходили в «Правде» и «Советской музыке» статьи за его подписью — кроме имени и фамилии, от композитора там ничего и не было. «Чем труднее времена, тем настырней руки. Так и норовят схватить тебя за причинное место, отобрать еду, лишить друзей, родных, средств к существованию, а то и самой жизни», — пишет Барнс. Трудно измерить влияние малодушия на продолжительность жизни, но если перевести каждую сделку с совестью в число выкуренных сигарет, то станет ясно: у Дмитрия Шостаковича такие сделки украли доброе десятилетие.

Потому, быть может, где-то в небе над Рейкьявиком он втайне мечтал об ингаляторе с бензедрином от аэрофобии, о котором рассказал ему спутник. Но — и тут побоялся: устройство это ему презентовали как глупую игрушку для капиталистов-наркоманов.

В автомобиле

«Оттепель» Дмитрий Шостакович встретил в статусе главного советского композитора и человека с достатком: как писал он сам, изрядную долю таланта пришлось пустить на создание посредственной музыки к пафосным кинофильмам — зато денег теперь было в избытке. Он позволил себе автомобиль, правда, лишь «Волгу», а не такой желанный «Мерседес»: шлейф от «сумбура» тянулся и после смерти Сталина.

Фантастически надежный «Мерседес» превратился в мечту еще и из-за педантизма Дмитрия Дмитриевича: он любил, когда все — электричество, водоснабжение, канализация — работает бесперебойно. Раз в два месяца ходил в парикмахерскую и столь же часто — к зубному врачу. Он постоянно мыл руки и не допускал, чтобы в пепельнице скапливалось более двух окурков, а в доме появлялся хотя бы намек на беспорядок. Сегодняшние психотерапевты назвали бы это легким обсессивно-компульсивным расстройством, но эта мания порядка, парадоксальным образом не распространявшаяся на собственные сердце и легкие, помогала композитору сохранять выдающуюся творческую форму.

В 1960-е гг., став секретарем Правления Союза композиторов СССР — должность, которую он молча презирал, как презирал и бессменного председателя организации Тихона Хренникова, — Дмитрий Шостакович стал много пить. На этом фоне начала прогрессировать редкая болезнь: у него то и дело немели руки, а позже слабость распространилась по всему телу.

«Я совсем беспомощен в бытовых делах. Я не могу самостоятельно одеваться, мыться и т. п. В моем мозгу будто испортилась какая-то пружина, после 15-й симфонии я не сочинил ни одной ноты. Это для меня ужасное обстоятельство», — писал композитор в дневнике. Помогала ему молодая — лишь парой лет старше дочери! — жена Ирина Антоновна. «Держался он терпеливо; неприятности доставляла не столько хворь, сколько реакция окружающих. Сочувствие досаждало еще больше, чем хвала», — замечает Барнс.

В 1973 году Шостаковичу разрешили посетить США для обследования и лечения. Однако и американские врачи оказались бессильны: к атрофии мышц добавились камни в почках и новообразование в легких. «Старая развалина» — говорили о Шостаковиче злые языки. В какой-то момент композитор фактически разучился писать: лишь поддерживая левой рукой бессильную правую, удавалось ему кое-как выводить ноты новых произведений.

Какие именно недуги в конечном счете сгубили Шостаковича, сказать трудно. Скорее всего, это тот случай, когда одно цеплялось за другое: стрессы провоцировали тревожность, та расшатывала нервы и сердце, а курение способствовало развитию онкозаболевания — все вместе оказалось в итоге слишком тяжким бременем для организма композитора.

Сам Дмитрий Дмитриевич говорил, что для своего здоровья и без того прожил неприлично долго. Скончался он незадолго до своего 69-летия, за неделю до смерти последний раз побывав дома и дописав коду Сонаты для альта и фортепиано. Незаконченной композитор-педант будет считать лишь Пятнадцатую симфонию, на которую сил у него уже не осталось.

Автор текста: Александр Акулиничев

Можете ли вы представить себе портрет человека, который умер три миллиона лет назад? Не фантазию художника — а научно выверенное изображение, в котором каждая морщина и цвет кожи подтверждены данными ДНК и ископаемыми костями. Именно этим занимается французский художник Оливье-Марк Надель (Olivier-Marc Nadel). Он рисует то, чего не существует ни на одной фотографии в мире. Лица неандертальцев, мамонтов в их естественной среде, повседневную жизнь людей эпохи палеолита. Его работа — это мост между строгой наукой и высоким искусством. Рассказываем, как это устроено — от черепа до готового полотна.

Мастер визуальной дидактики

Оливье-Марк Надель — не просто иллюстратор с богатой фантазией. Его академический путь начался в двух самых престижных художественных школах Франции. В 1987 году он окончил Национальную высшую школу изящных искусств в Париже по специальности «рисунок, живопись и литография». В 1991 году получил диплом Национальной высшей школы декоративных искусств — уже по направлению гравюры и печатного образа. Тогда же он написал мемуар об исключительных способностях в аутизме с говорящим названием «Остров рисунка».

С 2000 года Надель преподаёт в Высшей школе искусств Рейна (HEAR) в Страсбурге — в мастерской визуальной дидактики. Это направление находится на стыке искусства и науки. Задача художника здесь — не самовыражение, а максимально точная и понятная передача сложной научной информации через визуальный образ. Помимо преподавания, он занимается рисунком, живописью, гравюрой и мультимедиа.

Специализация Наделя — реконструкция того, что невозможно сфотографировать. Быт палеолита, облик неандертальцев, мамонты в естественной среде обитания. В его работах нет места «авторскому видению», которое противоречило бы фактам. Каждая морщинка на лице древнего охотника и каждый волосок на шкуре вымершего животного — результат глубокого анализа. Для Наделя холст — это исследовательская лаборатория.

Союз кисти и микроскопа: сотрудничество с учёными

Секрет убедительности работ Наделя — в тесном партнёрстве с ведущими учёными мира. Среди его соавторов — элита современной антропологии и палеонтологии. Один из них — Ив Коппанс (1934–2022), легендарный французский палеоантрополог, лауреат Серебряной медали CNRS и один из первооткрывателей «Люси» — скелета австралопитека афарского возрастом 3,2 млн лет, найденного в 1974 году в Эфиопии. Коппанс нередко называл себя одним из «пап Люси».

Другой соавтор — Жан-Жак Юблен, французский палеоантрополог, основатель и руководитель Департамента эволюции человека в Институте эволюционной антропологии имени Макса Планка в Лейпциге (2004–2021). Сейчас он занимает кафедру палеоантропологии в Коллеж де Франс — одном из самых престижных научных учреждений мира. Юблен — ведущий специалист по неандертальцам и происхождению Homo sapiens. Третий в этом ряду — Антуан Бальзо, палеоантрополог, исследователь CNRS и сотрудник Национального музея естественной истории в Париже, где он изучает морфологические изменения черепа и мозга первых людей.

Это партнёрство означает: художник получает доступ к свежим данным прямо из палеонтологических экспедиций и лабораторий. Учёные находят новый фрагмент челюсти или проводят генетический анализ, указывающий на цвет кожи определённой популяции гоминид — и Надель первым интегрирует эти знания в свои изображения. Наука даёт «каркас», художник вдыхает в него жизнь.

От карандашного эскиза до цифрового планшета

Рабочий процесс Наделя — многоступенчатый ритуал, в котором классические техники соседствуют с современными технологиями. Всё начинается с «документальной фазы»: художник изучает ископаемые останки, слепки черепов и знакомится с актуальными палеонтологическими гипотезами. Важно понять не только строение костей, но и как на них крепились мышцы, какой была толщина мягких тканей. Без этого нельзя нарисовать лицо — можно нарисовать только маску.

Затем наступает этап карандашных набросков. Надель ищет композицию, позу, характер персонажа. После того как учёные утверждают эскизы, начинается работа цветом. И здесь — неожиданный выбор: мастер использует традиционные масляные краски, нанося первые слои на специально грунтованную бумагу. Это придаёт работам ту «аналоговую» глубину и текстуру, которую сложно воспроизвести в цифре с нуля.

Завершающий этап — цифровой. Окрашенная маслом заготовка сканируется и дорабатывается на графическом планшете Cintiq. Здесь Надель прорабатывает мельчайшие детали: свет в зрачках, ворсинки на шкурах, влагу на коже, пыль в воздухе. На выходе получается гиперреалистичное изображение — как документальный кадр из прошлого, которого никто никогда не видел. Помимо книжной иллюстрации, Надель рисует раскадровки (сториборды) для документальных фильмов и полнометражного кино.

Дилемма перьев: когда наука меняет правила игры

Главный вызов для такого художника — изменчивость самой науки. Палеонтология — дисциплина динамичная. То, что считалось истиной тридцать лет назад, сегодня может оказаться заблуждением. Надель часто приводит в пример историю с динозаврами. Десятилетиями художники изображали их покрытыми чешуёй, как современных рептилий. Но в 1996 году в провинции Ляонин в Китае обнаружили Sinosauropteryx — первого нептичьего динозавра с отчётливыми следами перьеобразных структур на теле. За этой находкой последовали другие, и выяснилось: многие виды были покрыты перьями.

Для иллюстратора это означает необходимость «переучиваться» и исправлять уже созданные каноны. Это не единичная история: примерно так же обстоит дело с цветом кожи и глаз неандертальцев. Данные генетики за последние 20 лет полностью изменили научные представления об их внешности.

Надель участвует в создании иммерсивных выставок для INRAP (Национального института превентивных археологических исследований) и CNRS (Национального центра научных исследований). Его задача — сделать так, чтобы посетитель видел не устаревшие мифы, а актуальную научную картину мира. Среди институций, с которыми он сотрудничает, — Национальный музей естественной истории и Музей человека в Париже, а также региональные археологические музеи. Надель работает и для крупнейших французских издательств: Flammarion, Belin, Bayard, Odile Jacob, La Martinière, Nathan, Fayard, Hatier.

Разоблачение мифов: книга о 33 заблуждениях

В 2018 году Надель в соавторстве с Антуаном Бальзо выпустил книгу «33 заблуждения о доисторическом человеке» (издательство Belin, серия Science à plumes). Это издание стало своеобразным манифестом научной иллюстрации. В книге разбираются популярные стереотипы, разбитые на пять тематических блоков: «Профессия палеоантрополога», «Разные доисторические люди», «Среда обитания», «Поведение» и «Эволюция». Каждый стереотип — например, что древние люди жили исключительно в пещерах или добывали огонь кремнием о кремний — сопровождается детальной иллюстрацией Наделя, которая наглядно показывает, как всё было на самом деле.

Книга — лишь часть обширной библиографии Наделя. Он иллюстрировал «Aux origines de l’humanité» («У истоков человечества») вместе с Пиком и Коппансом (Fayard, 2002), «Quand d’autres hommes peuplaient la Terre» («Когда другие люди населяли Землю») Жан-Жака Юблена (Flammarion, 2007) и многие другие научно-популярные книги для взрослых и детей.

Работа Оливье-Марка Наделя возвращает нам наше прошлое — лишая его налёта таинственности, но добавляя ему достоинства и человечности. Глядя на его портрет неандертальца, мы видим не «пещерного монстра», а живое существо с осмысленным взглядом, чья история вписана в наши гены. Каждая его иллюстрация — это не реконструкция мёртвого прошлого, а попытка вернуть предкам то, чего их лишило время: лицо.

Как вы думаете — насколько важно видеть лица своих далёких предков в таких деталях? Или излишняя реалистичность в реконструкции древности убивает романтику и загадочность истории?

Илья Чирун — один из самых ярких и самобытных художников современности, чьи работы переносят зрителя в мир цвета, света и гармонии. Родившийся в 1985 году, он с раннего возраста увлекался живописью, а обучение в Дмитровской художественной школе под руководством заслуженного художника России Инессы Азбухановой заложило прочный фундамент его художественного мастерства.

Творческий путь Ильи Чируна — это постоянный поиск новых форм и выразительных средств. Его стиль можно охарактеризовать как современный импрессионизм, сочетающий традиционные техники живописи с ярким индивидуальным почерком. Картины художника наполнены светом и воздухом, а смелые мазки и насыщенные цвета создают уникальный визуальный эффект.

Работы Ильи Чируна привлекают не только ценителей искусства, но и коллекционеров и инвесторов. Секрет его успеха кроется в редком сочетании яркого художественного почерка, эмоционального воздействия и высокого уровня исполнения. Это делает его картины не только прекрасным дополнением любой коллекции, но и стратегически выгодным приобретением.

Акварельные пейзажи этого современного художника полны солнечного света, прозрачной воды, воздуха и хорошего настроения.

Джо Фрэнсис Дауден (Joe Francis Dowden) родился в 1958 году в Англии. Старт профессиональной карьеры художника состоялся в 1982. В первую очередь он известен акварельными пейзажами в жанре гиперреализм, покоряющими зрителей своей живостью, богатством деталей, красок и света.

Художник не только с успехом участвует в многочисленных выставках, но и пишет книги, проводит мастер-классы, ведёт телепередачи и снимает видеоуроки, в которых щедро делится своими приёмами живописи. Один из советов Даудена исключительно прост: «Выбросьте учебники по акварели и затеряйтесь в настоящем лесу».

Предлагаем вам затеряться на время в удивительных картинах художника-акварелиста.

В конце XIX века женская шляпка с перьями была не просто аксессуаром, а символом статуса. Но за этой красотой скрывалась трагедия: миллионы птиц по всему миру погибали, чтобы украсить головы модниц. Причем охоту на редких пернатых считали еще и увлекательным хобби для мужчин.

Красивые родственники ворон

Желание выделяться с помощью необычных вещей преследует человечество веками. Из-за моды всегда страдали и пушные звери, и яркие птицы. Но в Викторианскую эпоху охота на редкие виды приобрела просто промышленные масштабы. Позже ученые‑натуралисты назвали конец XIX века «Эпохой истребления» — это был крупнейший в истории планеты случай массового уничтожения дикой природы человеком.

Семейство райских птиц (Paradisaeidae) действительно приходится близкой родней семейству врановых (Corvidae). Вот только выглядят они абсолютно по-разному. Красоту этих пернатых, которые живут в Австралии, Новой Гвинее и на островах Тихого океана, словами описать очень сложно. Не зря они получили такое фантастическое название.

Феерия красок и перьев

Фонтаны нежных перьев, вырывающиеся из-под крыльев, плавно переходят в ажурные каскады. Тонкие черные проволочки покачиваются, увенчанные металлическими спиралями. Полосы синей кожи чередуются с бархатистыми дорожками. С головы свисают гирлянды из атласных флажков, а на груди переливаются радужные щитки в форме полумесяца.

Хохлы, сережки, вымпелы, ленты, шлейфы и кружевные юбки — из этих деталей и состояли фантастические наряды самцов. Самки же, в отличие от них, выглядят скромно и внимания охотников за модой не привлекали. Европейцы впервые увидели экзотических родственников ворон еще в XVI веке, во время кругосветного путешествия Магеллана.

Хохлы, сережки, вымпелы, ленты, шлейфы и кружевные юбки — из этих деталей и состояли фантастические наряды самцов. Самки же, в отличие от них, выглядят скромно и внимания охотников за модой не привлекали. Европейцы впервые увидели экзотических родственников ворон еще в XVI веке, во время кругосветного путешествия Магеллана.

Тогда же родились легенды о райских птицах без лап, которые будто бы всю жизнь парят в небе. Говорили, что самка откладывает яйцо прямо на спину самца, и тот непрерывно парит над облаками. Там, высоко в небе, и появляется птенец. Откуда взялся миф об отсутствии лап? Секрет крылся в способе хранения и перевозки тушек.

Как райские птицы лишились ног

Туземцы быстро поняли, что на экзотических птицах можно хорошо заработать, и наладили их отлов в труднодоступных лесах. Размеры райских птиц, в зависимости от вида, колеблются от 12 до 42 см. Тушки требовали очень бережного обращения: поврежденное оперение мгновенно роняло цену. Чтобы сохранить шкурку с перьями для долгой дороги, аборигены просто отрезали птицам лапы.

Из-за этой особенности европейцы веками пребывали в заблуждении. Даже Карл Линней, создатель системы классификации живых организмов, описавший вид в XVIII веке, попался на эту удочку. Он дал райским птицам латинское название Paradisaea apoda — что значит «райская безногая».

Миф развеял в 1862 году британский натуралист Альфред Рассел Уоллес. Он сумел доставить в Лондон несколько живых птиц, и это вызвало настоящий фурор в науке. Увы, исследователь оказал пернатым медвежью услугу. Благодаря ему викторианская Англия узнала, что яркие птицы обитают не в облаках, а в тропических лесах, и добыть их совсем несложно.

К концу XIX века мода на украшения из перьев и даже целых птиц в Европе была в самом разгаре. Из бесчисленных королевских колоний везли оперение и тушки пернатых со всего света. Жертвами охотников становились гватемальский квезал, южноамериканские котинги, цейлонская джунглевая курица. Но всем им было далеко до райских птиц.

Шляпное безумие викторианской эпохи

Птиц истребляли не только ради экзотических чучел для салонов. Главным потребителем перьев стала индустрия моды. Гардероб уважающей себя викторианской женщины просто невозможно представить без шляпы. И, конечно, одним аксессуаром модница не ограничивалась.

К разным типам платьев полагались свои головные уборы. Богатые дамы могли сменить за день три-четыре наряда, и к каждому требовалась отдельная шляпка. Реклама тех лет пестрела предложениями: шляпки для верховой езды, для прогулок, автомобильные, театральные, для приемов и свадеб, для выходов в свет.

Мода порой доходила до абсурда. Некоторые носили шляпы, украшенные целыми чучелами птиц, а иногда и не одним. Объемные композиции мешали ездить в каретах и первых автомобилях — дамам приходилось садиться на пол или высовывать голову в окно.

Самый ценный груз «Титаника»

Оперение некоторых птиц ценилось буквально на вес золота. Тогда и появилось слово «эгретка» — от английского egret (белая цапля). Тонкие изящные перья, которые раскрывались только в брачный период, отличались особой пышностью и пользовались бешеным спросом. К 1900 году 200 граммов перьев снежной цапли стоили дороже тройской унции золота (31,1 г), превосходя его цену в полтора раза.

Высоко ценились и колибри. Крошечных птичек использовали для ювелирных украшений: вставляли в оправы и носили как серьги или кулоны. Встречались и по-настоящему эксклюзивные вещи. Например, один лондонский магазин предлагал модницам шаль, сшитую из восьми тысяч шкурок этих миниатюрных пернатых!

Шляпники закупали перья оптом на биржах и аукционах. Масштабы индустрии поражают даже сегодня. К примеру, всего за четыре года на лондонских аукционах Минсинг-лейн продали 155 тысяч райских птиц. Оперение часто продавали на вес, а поскольку оно очень легкое, ради одного килограмма уничтожали невероятное количество птиц.

Чтобы получить килограмм перьев снежной цапли, охотники убивали от восьмисот до тысячи особей. Из-за хищнического истребления численность редких видов катастрофически падала, а цены взлетали до небес. Мало кто знает, но самым дорогим застрахованным грузом на борту «Титаника» в 1912 году были именно птичьи перья — 40 ящиков.

Жук-златка — драгоценный вредитель

В ход шли не только птицы, но и насекомые. Огромным спросом пользовались жуки-златки. Они обитают в тропиках Юго-Восточной Азии. В Индии их яркие надкрылья веками применяли для создания украшений и декора.

В эпоху Великих Моголов (XVI–XVIII века) этими жуками отделывали парадную одежду. Вещи с переливчатыми элементами ценились невероятно высоко из-за кропотливой ручной работы. Известны случаи, когда надкрыльями златок покрывали даже стены и потолки дворцов.

В Европе женщины в нарядах, расшитых настоящими жуками, впервые появились при дворе английского короля Георга IV в конце 1820-х. Надкрылья насекомых по форме напоминали лепестки хризантемы, что позволяло легко создавать из них орнаменты в виде цветов и листьев.

К 1860 году златок ввозили в Европу огромными партиями — по 25 тысяч штук. Часто из Индии привозили уже готовые расшитые ткани. В Лондоне, Риме и Париже из них шили платья. К счастью, этим жукам вымирание не грозило.

Во-первых, жуков собирали уже мертвыми. Взрослые особи живут всего две-три недели, в отличие от личинок, которые развиваются в почве около года. А во-вторых, в Индии златки — вредители: их личинки повреждают корни и древесину. После сезона размножения жуки массово гибнут, и сборщики собирают их буквально мешками.

Первые защитники птиц

С птицами ситуация была куда серьезнее. Уже через десять лет после появления массовой моды на перья популяции популярных видов заметно сократились. В 1889 году в Великобритании появились первые зоозащитники. В Манчестере основали женскую Лигу плюмажа, участницы которой требовали прекратить истребление пернатых.

Через пару лет Лига плюмажа объединилась с ассоциацией «Мех и перья» из Кройдена. Так возникло Королевское общество защиты птиц, которое существует и сегодня. Сейчас это крупнейшая в мире организация по охране животных. А к началу XX века оно уже представляло серьезную силу.

В самом роскошном районе Лондона, Вест-Энде, проходили митинги. Защитники раздавали листовки и маршировали с плакатами, на которых изображали убийства цапель и райских птиц. К кампании подключилась пресса. Знаменитый британский еженедельник Punch, славившийся острой сатирой, печатал карикатуры на модниц в шляпах с мертвыми птицами.

Позднее прозрение

С 1901 по 1910 год, в Эдвардианскую эпоху, на защиту пернатых встали даже члены королевской семьи. Королева Александра, супруга Эдуарда VII, передала в Общество защиты птиц официальное обещание никогда не носить перьевые украшения. Документ опубликовали в газетах, и у королевы тут же появилось множество последовательниц.

В 1911 году в Британии наступил перелом. Приняли первый в истории страны закон о защите диких животных от истребления. А вскоре грянула Первая мировая война, и шляпная лихорадка пошла на спад. В моду вошли более сдержанные и практичные наряды. Подоспел и технический прогресс: люди пересели на автомобили, в салонах которых для громоздких перьевых композиций просто не хватало места.

К несчастью, мода на перья успела нанести непоправимый урон популяциям десятков видов. Даже спустя полтора столетия многие виды райских птиц находятся на грани вымирания. А странствующий голубь, например, был истреблен полностью — и во многом из-за своего красивого оперения.

История викторианской моды на перья — это рассказ и о красоте, и о большой трагедии. Миллионы птиц погибли ради роскоши и статуса, а человечество впервые столкнулось с масштабными последствиями своих эстетических пристрастий. Сегодня многие виды напоминают нам о цене бездумного потребления.

Раз ты сейчас с нами, ты почти наверняка умеешь читать. И сейчас ты узнаешь, почему тебе чудовищно с этим повезло, а возможно, повезет еще больше, если ты дочитаешь эту статью до конца.

Человек научился читать примерно шесть тысяч лет назад. Именно тогда комиксы, которые люди древности любили оставлять друг другу на стенах пещер и стволах деревьев в качестве своеобразной стенгазеты:

знак «Вася», знак «дубина», знак «лев»
знак «лев», знак «съел», знак «Вася»,

начали складываться в то, что позднее станет пиктографическим письмом и иероглификой (появления алфавитов, основанных на фонетике, придется еще немного подождать).

Примерно с тех пор слово «грамотный» стало синонимом слова «умный».

Историческое и социальное значение письменности огромно. На самом деле это было в миллион раз круче изобретения лука, колеса или, скажем, двигателя внутреннего сгорания. Потому что именно тогда человечество сумело справиться одновременно со временем и пространством: отныне слово и, соответственно, знание на этой планете обрели бессмертие.

Но, понимая эту огромную историческую значимость чтения, мы часто не задумываемся о том, что оно сделало с человеком на физиологическом уровне. Нет, это не про очки и сутулость.

Как работает мозг во время чтения

Сейчас, пока ты читаешь эти слова, твой мозг внутри черепа полыхает как новогодняя елка, что прекрасно видно при томографических исследованиях. Пока твои глаза скачками ползают по строчкам (да, звучит, конечно, странновато, но именно так мы и читаем: в целом плавно, но с периодическими рывками, все равно как зависающий ролик просматриваем), в твоей голове кипит работа. Нейронные сигналы отчаянно мечутся по чуланам и завалам твоего гигантского храма разума, отчаянно перетряхивая всякую ветошь и спешно разыскивая значения наскоро расшифрованных символов.

Выглядит это примерно так:

— Эй, мы ищем «заскорузлый»? Никто не видел «заскорузлый»? Где, блин, все синонимы? Так... «сухой», «сморщенный», «накуксившийся» — не, это уже совсем не то...
— Да просто повесьте ему перед носом картинку старого сапога — уж сообразит как-нибудь.
— Поздно, уже проехали! Теперь срочно требуется «пеммикан»!
— «Заскорузлый пеммикан»?! Что это вообще такое? Они там все рехнулись, что ли? Гоните контекст, лоботрясы!
— «Заскорузлый пеммикан застрял в вампуме старого кроу»!
— Боже!
— Быстро-быстро! Опаздываем!
— Что он вообще читает?
— «Моя жизнь среди индейцев».
— А, точно, индейцы, бли-и-ин... Опять активный словарь можно выкидывать. Придется в детство нырять, в Куперов всяких ибн Фениморов... А там такие ассоциации встречаются — такие зубы, такие пасти! Сожрут — и пикнуть не успеешь!
— А потому что не надо активный словарь в пятьсот слов иметь!
— Так вот и развиваем же, как можем... регулярным чтением... м-да.
— Все, больше не могу, синапсы отваливаются. Эй вы там, первичные! Намекните ему, что пора в туалет сходить, — сгоняйте к сфинктеру мочевого пузыря, пусть по старой дружбе поможет!

Мы редко задумываемся о том, что чтение сделало с нами на физиологическом уровне

Звуковую информацию мы воспринимаем куда менее драматично, ибо наш мозг эволюционно формировался в условиях, при которых умение оперативно расшифровывать звуковые сигналы было очень-очень важно. Чихание леопарда в далеких кустах мгновенно наводит такой порядок в синапсах, что ты и осознать ничего не успеваешь, а твои ноги уже развили среднюю крейсерскую скорость, сорок километров в час.

С чтением все иначе. Тексты не мелькают перед нами черно-желтыми пятнами, не облизываются плотоядно, не демонстрируют тебе восхитительную упругость млечных желез красавицы из соседнего племени. Это просто мелкие черные значки, жалкой сороконожкой ползущие по белому бумажному листу.

Чтобы превратить их в осмысленные сигналы, твоему мозгу приходится напрягаться изо всех сил. И помощников у него мало. Слушая чужую речь, мы воспринимаем интонацию говорящего, его дыхание, степень его возбужденности и увлеченности, а графические символы не дают и этого.

Когда ты читаешь, то первой активизируется первичная зрительная кора. Она как бы делает слепок слова. После этого данный слепок отправляется в угловую извилину, где по зрительной форме слова находят его акустический аналог, хранящийся в зоне Вернике*. «Именно в зоне Вернике происходит понимание слова, одновременно идет активация его представительства в зоне Брока, расположенной в третьей лобной извилине. Активация зоны Брока после понимания смысла речи, благодаря участию зоны Вернике, обеспечивается группой волокон, называемой дугообразным пучком. В зоне Брока сведения, поступившие из зоны Вернике, приводят к возникновению детальной программы артикуляции. Реализация этой программы осуществляется через активацию лицевой проекции моторной коры, управляющей речевой мускулатурой и связанной с зоной Брока короткими волокнами» (Физиология человека. Покровский В. М., Коротько Г. Ф. и др. ).

Чем больше и лучше ты читаешь, тем скорее происходит процесс. У людей с наилучшими навыками чтения он занимает ничтожнейшие доли секунды, так что они почти не «слышат» прочитанное слово, в то время как люди со слабыми навыками чтения буквально проговаривают каждое слово про себя.

Если мозгу так трудно читать, то зачем его этим терзать?

А зачем ходить в спортзал? Ни одна другая нагрузка не является настолько полноценным и универсальным упражнением для мозга, как чтение. Никакие шахматы, логические задачи и решения кроссвордов не обеспечат такой нагрузки, ибо задействуют куда более ограниченные участки мозга. Тридцать минут чтения в день снижают, например, риск развития Альцгеймера у здоровых пациентов старше сорока пяти лет почти на треть (эти данные подтверждены группой Инны Слатски (Университет Тель-Авива, Израиль).

5 вопросов про чтение

1. Как научиться читать быстро?

Практикой. Чем больше читаешь, тем лучше навык. А также попробуй приучиться читать не повторяя слова про себя, а просто скользя по строчкам глазами. Сперва ты не будешь понимать ничего, потом потихоньку втянешься.

2. Почему я отключаюсь во время чтения? Вроде прочитал полстраницы, а ничего не помню?

Потому что твой мозг взял небольшую паузу и самовольно перестал обрабатывать поступающую информацию. Такое бывает и во время получения звуковых сигналов — на лекциях, например. Это в порядке вещей, если не происходит слишком часто, — дай своему вниманию пинка и перечитывай заново. Если ты отключаешься слишком часто — раз в 10 минут или больше, то у тебя СДВ — синдром дефицита внимания. Тоже поддается тренировке, хотя в США и Израиле его, например, предпочитают лечить медикаментозно, особенно у детей.

3. С развитием технологий книги и чтение уходят на третий план, не так ли?

Никогда еще в жизни человечество не писало и не читало столько, сколько оно пишет и читает со времен появления Интернета и SMS-сообщений. Что именно оно пишет и читает — это уже другой разговор, но большая часть надписей на всяких древних стелах не очень отличается, скажем, от постов на игровых форумах: «Сегодня я, Великий Мумук, попрал своей пятой выи тысячи врагов, а подлого Бубука я еще поймаю и выпущу ему кишки». Примерно так.

4. Сейчас распространено мнение, что не нужно слишком рано приучать ребенка к чтению — всему свое время. Правильно ли это?

По мнению автора этой статьи, данное мнение могут распространять только вредители. Чем раньше ребенок освоит навыки чтения, тем проще ему будет читать и тем больше книг он усвоит в то время, когда полученная информация особенно хорошо закрепляется в памяти.

5. Как приучиться читать современному взрослому, если ему не хватает на это времени?

(Cоветы извлечены из произведения «Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали» Пьера Байяра)

• Ходи с книгой сам знаешь куда.


• Пересядь с личного транспорта на общественный.


• Читай книги с телефонов и компьютеров.


• Вообще машинально прочитывай все, что оказалось у тебя под рукой, если ты уже три минуты сидишь и ничего не делаешь.


• Перечитывай книги, которые ты уже читал. Лучше хорошо знать 20 книг, чем ни черта не помнить о прочитанных ста.


• Неопытному читателю лучше читать то, что ему нравится, а не то, что читать нужно («Как культурному человеку можно не знать «Гептамерона»?!») или престижно («Как, ты еще не читал «Теллурию»?!»).

Но улучшение качества работы мозга — вовсе не главный профит от чтения. Оставим в стороне образованность, культурный уровень и умение поддержать светский разговор (практика подсказывает, что в светских разговорах почему-то очень редко упоминаются Мураками, Толстой и Диккенс, там куда чаще звучат имена Ёдзи Ямамото, Коко Шанель и Славы Зайцева). Расширения словарного запаса тоже можно добиться не только чтением: прослушивание аудиокниг, скажем, или просто частое общение с начитанными собеседниками неизбежно сделают твою речь и твои мысли намного богаче. Куда важнее способность нашего сознания очень хорошо поддаваться библиотерапии.

Лаз в иные миры

Этот термин появился в середине прошлого века, но лечить душевнобольных и просто психически нестабильных людей с помощью книжек начали еще за сто лет до того (кстати, одним из пионеров этого дела был наш соотечественник И. Дядьковский). Именно потому, что чтение так активно задействует фактически весь наш мозг, оно способно кардинально менять наше настроение, самочувствие и мироощущение. Грубо говоря, если наш застрессованный и депрессивный мозг рисует нам печальную картину разрухи мира вообще и нас самих в частности, то ситуацию можно улучшить, заставив этот мозг усиленно обрабатывать другие картинки — с порхающими бабочками, розовыми слонами и отважными индейцами, крадущими белокурых красавиц.

Библиотерапия — это возможность уходить в иные миры в поисках душевного комфорта

И никакое кино тут рядом не стояло, потому что ни один самый великий Тарантино не сумеет заставить твой мозг поверить в истинную реальность происходящего. Именно потому, что простой зрительный сигнал, картинка с экрана, в нашей голове не подвергается и десятой доли той обработки и расшифровки, которые проходит печатное слово. Вот, прочитай медленно фразу:

В самом сердце темного леса на корявой ветке старой сосны висит маленький белый фарфоровый чайник с зеленой розочкой на боку.

Знаешь, что мы с тобой только что сделали? Мы заставили тебя вообразить этот лес, эту сосну и этот дурацкий чайник. Ты лично извлек их из небытия, такими, какими их увидел именно ты, и отныне они будут пребывать тут навеки. Наши поздравления. Нет другого способа так хорошо и так надежно уходить в иные миры, как чтение. И чем лучше навыки чтения у человека, чем быстрее и активнее он пожирает страницы, тем глубже и полнее иллюзия. Это, кстати, одна из причин, почему очень много и жадно читающие люди редко становятся пьяницами и наркоманами — потому, что им это не нужно. К их услугам и так десятки тысяч реальностей, услужливо открывающих им свои доступные страницы.

Текст: Тата Олейник