Никогда Новый год не окутан такой таинственной атмосферой, как в детстве. И каждый новый год мы пытаемся прикоснуться к этому детскому воспоминанию снова – самостоятельно или с помощью наших маленьких помощников...

Лежишь, мелкий, на санках. Весь закутанный-замотанный. И смотришь на черное небо со звездами. Думаешь: «Наверное, скоро Новый год».

У Деда Мороза попросил игру «За рулем». Если подарит — мне до конца жизни больше ничего не надо будет. Я уже навсегда буду счастлив. Больше и желать-то нечего. Ну, кроме зимнего салата, конечно, и шоколадки с олимпийским мишкой.

И вот дома суета: родители ставят елку, мама хлопочет у печки (жили тогда в квартире на трех хозяев с печным отоплением). В гирлянде перегорела лампочка. Отец дает мне квадратную батарейку и подает лампочки одну за другой. Я их прикладываю к батарейке — они вспыхивают разными цветами. Одна не загорелась. Вот это она и есть. В мусорное ведро ее. Ребятам в садике после праздников можно будет рассказать, что сам починил гирлянду.

«Елочка, зажгись!» Делаю вид, что не вижу, как папа прячет за спиной удлинитель.

Мама ездила в соседний военный городок в командировку и «достала» там мандаринов. Я тогда думал, что «доставать» — это в прямом смысле она куда-то лезла и как-то доставала откуда-то эти мандарины.

Вдруг отец, смотря в окно, говорит: «Вроде Дед Мороз подъезжает? Ну-ка посмотри». Смотрю в черное окно, двойные рамы, между которыми проложена соль, чтобы не запотевали. За окном темнота, но, конечно, я вижу сани и коней. Как тут не увидеть, когда папа их видит!

Выходим в общий коридор. Папа забыл открыть форточку для Деда Мороза. Вернулся один в комнату, мы с мамой его ждем. Я думаю: «Хорошо, что вспомнил, а то как бы Дед Мороз попал в комнату? Аж представить страшно». Открыл, все хорошо.

Ждем прихода Волшебника. Через пару минут терпение кончилось, и я заглядываю в замочную скважину. Странно, свет в комнате был включен, а теперь темнота. И в этом полумраке я вижу кусочек елки с мигающими гирляндами, ватный снег на ветках, игрушки, часть стола и на столе… угол какой-то большой коробки и надпись на ней «За ру…»!

Сердце сейчас выпрыгнет. Дрожишь от страха, волнения и какого-то чувства, которое можно назвать именно «новогоднее волшебство». Ночь, когда возможно все.

Прошло 25 лет, и уже я стал «забывать» закрывать форточку. И это ощущение новогоднего чуда вернулось ко мне через моего сына. Я физически ощущал то, что он испытывал, — этот ураган детских переживаний.

Прошло почти 50 лет, и теперь я со смехом рассказываю взрослому сыну о том, как открывал форточки и лихорадочно вытаскивал с балкона под елку подарки, забыв там любопытного кота, который так и встретил на морозе Новый год.

О том, как тренировался за одну минуту собирать железную дорогу вокруг елки, как воткнул в трубу паровоза бенгальский огонь и пластмассовая труба загорелась. Из нее повалил ужасный черный дым, закоптивший всю комнату вместе с праздничным столом диким запахом горящего пластика.

Теперь будет очередь сына «забывать» открывать форточку. А я буду стоять позади и ждать, когда от внуков пойдут эти искрящиеся волны новогоднего чуда!

Мастерица из Мичигана по имени Елена создает очень душевные и милые работы методом валяния из шерсти.

Как говорит сама, Елена — её дети уже взрослые и живут отдельно со своими семьями, у неё же остались две кошки и собака, которых она взяла из приюта. Эти верные питомцы дают ей силы и вдохновение на творчество. Глядя на её работы, на лице невольно появляется улыбка и сердце окутывается добротой.

Многочисленные ценители камнерезного искусства считают Герда Дреера одним из лучших резчиков по камню в мире.

Герд Дреер (Gerd Dreher) ( род. 1939 г.), четвёртый в династии немецких камнерезов из Идар-Оберштайна и, на сегодняшний день, самый знаменитый. Миниатюрные скульптуры животных, которые и прославили именитого мастера, выполнены чаще всего из различных пород кварца и берилла, но самым любимым для него является агат из месторождения Риу-Гранди-ду-Сул в Бразилии. Работы Герда Дрейера имеют широкую известность в мире, находятся во многих коллекциях.

Сергей Лим родился 25 июня 1972 г., живет и работает в г.Таллине, Эстония. Рисует с детства, но только последние несколько лет занялся этим серьёзно. Сергей Лим широкой публике не известен, и выставлял свои картины пока только в Эстонии. Особенно интересны его морские пейзажи, которые мы предлагаем Вам в этой публикации.

Я учу студентов писать. Могу научить любого, было бы желание. Но попалась мне Михаль, чему я мог научить ее?

После первого года обучения фильм Михаль послали на фестиваль в Венецию. А сценарий полнометражного фильма взяли для постановки в Англии.

Она была уверена в себе, я даже подумал, вот бы мне так. Чуть свысока слушала мои лекции, но не пропускала ни одной, мне это льстило.

И вот как-то при мне она унизила другую девочку. Самую тихую в классе, Эсти.

Та подошла к ней посоветоваться, и вдруг слышу, Михаль ей говорит: «Ты зря теряешь время. Лучше тебе это сейчас понять, чем позже».

Я замер. Михаль увидела меня, не смутилась.

— Эсти не должна жить иллюзиями, — сказала она так, чтобы все слышали. — Она не умеет писать. У нее нет никаких шансов стать сценаристом.

— Извинись перед ней, — сказал я. Я еле сдерживался.

— И не подумаю, — ответила Михаль.

Не помню, как довел урок до конца. Не знаю, почему не удалил ее из класса. Вышел, не прощаясь. Меня завело все: и высокомерие Михаль, и покорность Эсти, и молчание всего класса.

Через несколько занятий я уже понял однозначно — Михаль больна: она не чувствует боли других.

Но и с Эсти выяснилось. Оказалось, что ее по блату поместил в этот класс проректор. Поэтому к ней не было особого сочувствия.

И вот прошли две недели, наступил День Катастрофы.

И выпадает мне в этот день преподавать. Сидят передо мной будущие режиссеры и сценаристы. Приготовил я им 20 конвертов, в которые вложил задания. Каждый вытаскивает себе конверт, как в лотерее. И должен расписать ситуацию, которую я задал.

Вытащили. Начали писать.

Смотрю на Михаль. Сидит, читает задание. Сначала взгляд, как всегда, чуть снисходительный… Потом вдруг оглядывается… поправляет волосы… вздыхает… На нее не похоже.

Проходит несколько минут. Молчит, не двигается. Вдруг поднимает руку.

— Да? – говорю.

— Могу я заменить это упражнение?

Я говорю — пожалуйста.

Она протягивает мне конверт, я ей другой…

Она берет его, собирается раскрыть, но останавливается.

— Нет, я не хочу менять, — говорит. — Да, я решила, я останусь с этим, первым.

И вот с этого момента на моих глазах начинает раскручиваться ну просто кино. Настоящее, документальное, по правде.

Она сначала начала быстро писать… Потом остановилась. Смотрит на лист, по глазам вижу, не читает, просто смотрит на лист. Вдруг начинает рвать его.

Я подошел к ней, все-таки волнуюсь…

— Михаль, тебе помочь?

— Нет, спасибо, — говорит.

А в глазах слезы. Это меня поразило. Я думал, скорее камни заплачут, чем Михаль.

Что же я ей такое дал, думаю. Беру ее задание, читаю.

«Последняя ночь в Варшавском гетто. Всех назавтра вывозят на уничтожение. Об этом знают в семье, в которой есть два мальчика – двойняшки. Родители безумно их любят. И сходят с ума, не зная, как спасти. Вдруг ночью приходит поляк, мусорщик. И он говорит им, что может вывезти в мусорном баке одного ребенка. Но только одного. Он уходит, чтобы вернуться в пять утра… И вот идет эта ночь, когда они должны решить, кого же спасать».

Через сорок пять минут перед Михаль лежат два листа, исписанные убористым почерком, практически без помарок.

— Прочитай, — говорю ей.

Она начинает читать.

И встает перед нами ночь, в течение которой седеют отец и мать, решая, кого спасти. Этого, который теплый и ласковый, — Янкеля? Или того, который грустный и одинокий, Мойше?

Михаль читает ровно, почти бесчувственно. В классе мертвая тишина. Когда такое было?!

Она читает о том, как сидят, прижавшись друг к другу, родители, и шепчут, чтобы, не дай Бог, не услышали дети. Вначале не понимая, как можно их разделить, ведь они неразделимы! Нельзя этого сделать! Нет, нельзя.

А потом понимают, что никуда они не денутся. Что обязаны выбрать одного, чтобы жил он. Так кого же отправить, кого?! Янкеля, теплого и ласкового, у которого обязательно будет семья и много детей и внуков?! Или Мойше, грустного, одинокого, но такого умного?! У которого будет большое будущее, он же, как Эйнштейн, наш Мойше!

Они не знают, что решить, они сходят с ума, плачут, молчат, снова говорят, а время безжалостно, оно не стоит, и стрелка, передвигаясь, отдается в сердце. Каждая секунда отдается в сердце! Хочется сломать секундную стрелку, но что это изменит!

Вот так время приближается к пяти.

И вдруг муж замечает прядь седых волос на виске у жены. Раньше ее не было. Он гладит ее по волосам и говорит:

— Я хочу, чтобы он вывез тебя.

Она вздрагивает. Она видит его глаза, в них отражается предрассветное небо.

— Ты еще родишь много детей, — говорит он. – Я хочу, чтобы ты жила!

Она видит, что руки его дрожат. И говорит:

— Как же я смогу жить… без тебя.

Они молчат безрассудно долго, ведь время уходит…

И она вдруг говорит:

— Я знаю, что мы сделаем.

– Что? – его голос не слышен, только губы шевелятся. – Что?!

— Мы бросим жребий. Ты напишешь имена. А я вытяну жребий.

Так они и делают. Очень медленно, но понимая, что вот-вот часы пробьют пять, и появится этот человек, поляк, и надо будет расставаться… С Мойше? Или с Янкелем? С кем?!

В классе никто не дышит, пока Михаль читает. Мы видим каждую деталь, так это написано.

Дрожащие руки матери… И его руку, держащую огрызок карандаша… Вот он выводит имена своих детей… Видим, как кладет записки в свою грязную шляпу. Вот он встряхивает ею, словно в ней много записок, а ведь там их только две.

И мы видим, ей-богу, видим, как медленно-медленно поднимается рука матери, чтобы опуститься внутрь шляпы и нащупать одну из записок… Эту… Нет, эту…

Нащупывает, сжимает, и не может вытащить руки. Так и замирает, не разжимая пальцев. И он не торопит ее, нет, и она не может шевельнуть рукой.

Но время неумолимо, и Бог неизвестно где, потому что слышится стук в дверь. Это пришел он. Ненавидимый ими и самый желанный, убийца и спаситель — поляк-мусорщик.

И она вытаскивает записку. И разжимает руку.

— Мойше, — шепчет он. Он первый видит имя, потому что у нее закрыты глаза.

— Мойше, — повторяет она.

И они оба смотрят туда, в угол комнаты, где спят их любимые дети.

И вдруг видят, как красив Янкеле, обнявший Мойше во сне.

Стук повторяется, муж с трудом встает и идет открывать дверь. В дверях поляк. Молчит. Все понимает.

— Мы сейчас оденем его, — говорит муж.

Сам подходит к кровати, осторожно разнимает братьев, так, чтобы Янкеле не проснулся, берет Мойше на руки и начинает одевать его.

Как это так, не одеть сына, не умыть, не вложить ломтик хлеба в карман — это ведь женская работа. Но она не может этого сделать, не может!

Муж все делает сам.

И вот, уже не проснувшийся толком Мойше, передается в руки поляка.

И тут только она понимает, что это навсегда. И не сдерживает крика, бросается к своему ребенку и просит его: «Ты только живи, мой Мойше! Ты только помни о нас!»

Муж пытается оторвать ее от ребенка. Шепчет поляку:

— Забирай его! Забирай!

Дальше все происходит без заминки. Поляк без труда проходит все посты и проверки. А когда оказывается за стеной, в надежном месте, где его никто не может видеть, он раздвигает мешки с мусором, приоткрывает крышку, которой тщательно укрыл мальчика, так, чтобы только мог дышать. И говорит — ну, жиденок, вылезай, приехали.

Но никто не шевелится, там тишина. Не заснул ли?! Или, не дай Бог, задохнулся?

Поляк раскурочивает все… Нет ребенка. Как так?! Он оглядывается, он испуган, сбит с толку, понимает, что этого быть не может. Но так есть.

Муж и жена сидят, застывшие, над спящим Янкеле. Что сказать ему, когда проснется?

Кто – то царапается в дверь… И обрывается ее сердце. И что-то переворачивается в нем. Потому что так может стучать только один человек, и никто другой.

В двери стоит Мойше. Он улыбается, их грустный Мойше, и говорит:

— Я подумал, я все взвесил, я не могу без Янкеле.

Михаль закончила читать на этом месте. Такой тишины в классе я никогда не слышал. Такого текста, написанного за 45 минут, я не помню.

Михаль сказала:

— Дальше я не знаю, что писать.

Кто-то всхлипнул. Кто-то явно плакал. Самые мужественные (пятеро моих студентов служили в боевых частях) сидели с красными глазами. Это было похлеще всех парадов, минут молчания, скорби, — всего.

В классе билось одно тоскующее сердце. Не было безразличных, нет.

И тут произошло то, ради чего, собственно, я и пишу эту историю. Михаль вдруг встала и направилась в угол класса. Она шла к Эсти.

Я понял это не сразу. Но она шла к зареванной Эсти. И по ходу сама не могла сдержаться.

Эсти встала ей навстречу. Упал стул. Михаль обхватила Эсти, она была статная, высокая, на каблуках, а Эсти маленькая, похожая на испуганную мышь. И вот они стояли так, обнявшись, перед всем классом.

И Михаль громко сказала, так, что слышали все:

— Я умоляю тебя простить меня.

Эсти что-то прошуршала, испуганное, никто и не услышал, что. А Михаль добавила еще, теперь уже глядя на меня:

— Семен, простите меня, если можете. Я такая дрянь!

Короче, это был денек. Не помню таких больше. Он промыл нас всех, прочистил, продраил, и все изменил.

И я понял, нельзя никого списывать со счетов. В каждом живет эта искра, называемая «искра любви» или «точка в сердце». Прикрытая слоем грязи, бесчувствия, гордыни и всего, чего мы натаскали за свою жизнь…

И вдруг «тикают часики», поднимается волшебная палочка… И, хоп… Прорывается из нас Человек. Пришло Ему время родиться. И полюбить.


Автор: Семен Винокур (сценарист, режиссер)

Человек шел по берегу моря сразу после шторма. Его взгляд привлек мальчишка, который что-то поднимал с песка и бросал в море.

Человек подошел ближе и увидел, что мальчик поднимает с песка морские звезды. Они окружали его со всех сторон. Казалось, на песке — миллионы морских звезд, берег был буквально усеян ими на много километров.

— Зачем ты бросаешь эти морские звезды в воду? — спросил человек, подходя ближе.

— Скоро отлив. Если они останутся здесь, на берегу, до завтрашнего утра, то погибнут, — ответил мальчик, не прекращая своего занятия.

— Но это просто глупо! — закричал человек. — Оглянись! Здесь тысячи морских звезд. Твои попытки ничего не изменят!

Мальчик поднял следующую морскую звезду и бросил ее в море, промолвив:

— Нет, мои попытки изменят очень много… Для этой звезды.

Гурам Николаевич Доленджашвили (род. 9 марта 1943, Кутаиси) — советский и грузинский художник, график. Заслуженный художник Грузии. Почётный академик Российской академии художеств. Пишет на бумаге большого формата почти не видными глазу штрихами графитного карандаша.

Утончённый реализм, изящная графика, десятки тысяч параллельных коротких штрихов. Этого человека называют «художником зимы», «романтиком Имеретии», «блистательным мастером тишины». На всех его выставках рядом с картинами висит табличка с надписью «не продаётся». Заслуженный художник Грузии, почётный академик Российской Академии Художеств Гурам Николаевич Доленджашвили умеет создавать снег не хуже, чем матушка-природа.

Невесомые карандашные полоски покрывают бумагу, словно тончайший шёлковый шарф. Игра света и тени, бликов и объёма бросает вызов даже самому избалованному глазу. На картинах художника пушистый снег словно флиртует с лёгкими облаками, а нежные сумерки будто заботливо присматривают за ними. Кажется, что протянешь руку, и пальцы обожжёт приятный холод. Но обожжёт ласково.

Почему художник так любит именно снег? Прелюдия к этой истории любви произошла много-много лет назад в самолёте.

«Когда я летел в самолёте на Север […], увидел, как свет смыкается с тьмой, день — с полярной ночью. Там передо мной предстали настоящие снега, и мне захотелось делать большие листы, где было бы много снега и неба», – рассказал Гурам Николаевич.

Художник родился в Западной Грузии в 1943 году. Своему родному краю – Имеретии – он посвятил целый цикл картин. Кстати, на одной из выставок некий миллионер хотел купить серию «Имеретинская зима» за любые деньги, но получил твёрдый отказ.

«В Имеретии снег – редкость. Я люблю смотреть на него, снег очищает и успокаивает», – признаётся автор.

А ещё он очень любит рисовать под классическую музыку. Критики называют его картины «снежной рапсодией». У Гурама даже есть «музыкальная мечта» – написать произведение к «Ночной серенаде» Шуберта.

Рисует «мэтр графики» с раннего возраста. Ещё в детском саду мальчику дали карандаш и альбом, и больше он с не расставался с этими предметами. Впрочем, в юности пробовал писать маслом, но понял, что душа лежит к карандашу. Серая гамма богата самыми разнообразными оттенками и тонами. Нужно лишь всё время находиться в напряжении, чтобы не потерять нужное соотношение света и тени.