Музыка — это единственный язык в мире, который понятен всем, способный в одно мгновение достучаться до самых потаенных уголков человеческой души. Она удивительным образом начинается там, где заканчиваются обычные слова, переводя наши самые сложные чувства, невысказанные надежды и тихую грусть на язык чистых звуков и безупречной гармонии.

Поэты во все времена завороженно пытались поймать эту ускользающую магию аккордов, укротить бушующую стихию мелодии и переложить её на ритм стихотворных строк, заставляя саму бумагу звучать. В этой подборке собраны поэтические шедевры, в которых слово и музыка сливаются воедино, даря то самое ни с чем не сравнимое ощущение полета и вдохновения.

Музыка

Материя сия бесплотна,
В руках нести ее нетрудно.
Рембрандт писал свои полотна,
А Моцарт изваял на струнах.

Божественная власть органа,
Пленительная нежность арфы.
Еретики сожгли Джордано,
Но музыка – превыше мафий.

Фиорды Грига пахнут хвоей,
От них в душе моей светает.
Ах, музыка! Она не ходит,
Не ползает – она летает!

В. Боков

Музыка моя, слова...

Музыка моя, слова,
их склоненье, их спряженье,
их внезапное сближенье,
тайный код, обнаруженье
их единства и родства –

музыка моя, слова,
осень, ясень, синь, синица,
сень ли, синь ли, сон ли снится,
сон ли синью осенится,
сень ли, синь ли, синева –

музыка моя, слова,
то ли поле, те ли ели,
то ли лебеди летели,
то ли выпали метели,
кровля, кров ли, покрова –

музыка моя, слова,
ах, как музыка играет,
только сердце замирает
и кружится голова –
синь, синица, синева

Ю. Левитанский

Ну, музыка, счастливая сестра

Ну, музыка, счастливая сестра
Поэзии, как сладкий дух сирени,
До сердца пробираешь, до нутра,
Сквозь сумерки и через все ступени.

Везде цветешь, на лучшем говоришь
Разнежившемся языке всемирном,
Любой пустырь тобой украшен, лишь
Пахнет из окон рокотом клавирным.

И мне в тени, и мне в беде моей,
Средь луж дворовых, непереводимой,
Не чающей добраться до зыбей
Иных и круч и лишь в земле любимой

Надеющейся обрести привет
Сочувственный и заслужить вниманье,
Ты, музыка, и подаешь нет-нет
Живую мысль и новое дыханье.
А. Кушнер

Музыка

Загремели свадьбы,
застонали проводы.
Перепутались и праздники, и плачи...
Строки нотные стоят
колючей проволокой.
Я бы музыку записывал иначе.
Я бы музыку писал,
на клевер падая.
Мне бы нравилась
поющая работа.
Я бы музыку писал
на строчках пахоты.
На ладошке
годовалого ребенка.
Засыпал и просыпался.
Ел не досыта.
Растворился б
в неожиданных мотивах.
Я бы музыку писал
на струйках дождика.
Или лучше –
на летящих паутинках.
Я бы музыку ловил
в озерах ласковых.
Я бы пил ее,
как пьют хмельное зелье.
Я бы музыку писал
на крыльях ласточек.
Я бы музыку писал
на шкуре зебры.
Я бы музыку творил,
кричал и мучился!
Я б искал ее
возвышенно и жадно...
Но уже сочинена
такая музыка.
Если ты её не слышишь –
очень жалко.
Р. Рождественский

Музыка
Д. Д. Шостаковичу

В ней что-то чудотворное горит

В ней что-то чудотворное горит,
И на глазах ее края гранятся.
Она одна со мною говорит,
Когда другие подойти боятся.

Когда последний друг отвел глаза,
Она была со мной в моей могиле
И пела словно первая гроза
Иль будто все цветы заговорили.
А. Ахматова

Музыкальный момент

В ярком свете
Седой запрокинулся тыл;
Вскинув
Тонкие длинные руки,
Дирижёр надо мной
Чёрным лебедем взмыл
И застыл на волне
Раскалённого звука.

Люди в зное сидели,
Немея и тая,
Скрипка соседку
Куда-то бежать торопила.
А волна закачалась,
Барьер сметая,
И тёмные грядки
Голов затопила.

Хлюпала флейта:
«Омой, омой его!..»
Свирельный фонтанчик
Морозил до дрожи...
А над потоком
Ковчегом Ноевым
Сдвинулись плотно
Пузатые ложи.

Спас барабан,
Как всегда,
Когда нежненьким туго,
Цыкнул на скрипку:
«Сегодня стонать бы не ей!
Настежь двери!
За мной хоралы и фуги!
Сегодня я
Верхохорю симфонией!»
В. Фёдоров

Как хорошо, что с давних пор

Как хорошо, что с давних пор
Узнал я звуковой узор,
Живущий в пении органа,
Где дышат трубы и меха,
И в скрипке старого цыгана,
И в нежной дудке пастуха.
Он и в печали дорог людям,
И жизнь, которая течёт
Так суетливо в царстве буден,
В нём обретает лад и счёт.
С. Маршак

Чет или нечет

Чет или нечет?
Вьюга ночная.
Музыка лечит.
Шуберт. Восьмая.

Правда ль, нелепый
Маленький Шуберт, –
Музыка – лекарь?
Музыка губит.

Снежная скатерть.
Мука без края.
Музыка насмерть.
Вьюга ночная.
Д. Самойлов

Музыка

Стихия музыки – могучая стихия.
Она чем непонятней, тем сильней.
Глаза мои, бездонные, сухие,
Слезами наполняются при ней.

Она и не видна и невесома,
И мы ее в крови своей несем.
Мелодии всемирная истома,
Как соль в воде, растворена по всем.

Покинув помещенья нежилые,
Вселившись в дом высокий, как вокзал,
Все духи музыки – и добрые и злые –
Безумствуют, переполняя зал.

Сурова нитка музыкальной пьесы –
Верблюд, идущий сквозь ушко иглы!
Все бесы музыки, все игровые бесы,
Играючи, хотят моей игры.

Есть в музыке бездумное начало,
Призыв к свободе от земных оков.
Она не зря лукаво обольщала
Людей на протяжении веков.

И женщины от музыки зверели,
В поля бежали, руки заломив,
Лишь только на отверстия свирели
Орфей клал пальцы, заводя мотив.

Но и сейчас, когда оркестр играет
Свою неимоверную игру,
Как нож с березы, он с людей сдирает
Рассудочности твердую кору.
Е. Винокуров

Музыка

Дом высился, как каланча.
По тесной лестнице угольной
Несли рояль два силача,
Как колокол на колокольню.

Они тащили вверх рояль
Над ширью городского моря,
Как с заповедями скрижаль
На каменное плоскогорье.

И вот в гостиной инструмент,
И город в свисте, шуме, гаме,
Как под водой на дне легенд,
Bнизу остался под ногами.

Жилец шестого этажа
На землю посмотрел с балкона,
Как бы ее в руках держа
И ею властвуя законно.

Вернувшись внутрь, он заиграл
Не чью-нибудь чужую пьесу,
Но собственную мысль, хорал,
Гуденье мессы, шелест леса.

Раскат импровизаций нес
Ночь, пламя, гром пожарных бочек,
Бульвар под ливнем, стук колес,
Жизнь улиц, участь одиночек.

Так ночью, при свечах, взамен
Былой наивности нехитрой,
Свой сон записывал Шопен
На черной выпилке пюпитра.

Или, опередивши мир
На поколения четыре,
По крышам городских квартир
Грозой гремел полет валькирий.

Или консерваторский зал
При адском грохоте и треске
До слез Чайковский потрясал
Судьбой Паоло и Франчески.
Б. Пастернак

Рождение музыки

Звучало море в грани берегов.
Когда все вещи мира были юны,
Слагались многопевные буруны,
В них был и гуд струны, и рев рогов.

Был музыкою лес и каждый ров.
Цвели цветы, огромные, как луны,
Когда в сознанье прозвучали струны.
Но звон иной был первым в ладе снов.

Повеял ветер в тростники напевно,
Чрез их отверстья ожили луга,
Так первая свирель была царевна

Ветров и воли, смывшей берега.
Еще, чтоб месть и меч запели гневно,
Я сделал флейты из костей врага.
К. Бальмонт

Организаторы конкурса фотографий морских обитателей Ocean Conservancy Photo Contest 2026 из экологической организации Ocean Conservancy, подвели его итоги, назвав имена победителей и финалистов состязания. Призы были разыграны в трех номинациях, а еще несколько работ удостоились отдельной похвалы от судей.

Абсолютным победителем и победителем в номинации «Животные» стал двадцатилетний фотограф дикой природы Лука Лоренц. Его снимок альпийского зайца, сделанный с длинной выдержкой в сочетании с намеренным движением камеры, показывает, как животное визуально растворяется в ландшафте. Даже при съемке с близкого расстояния с телеобъективом этот прием позволил сохранить неуловимость его присутствия, а тонкие смазанные линии в кадре передают движение снежных потоков, проносящихся по суровому пейзажу.

Помните почти волшебную, сказочную победу сборной Дании на Евро-92? У этой сказки есть и другая сторона, но она не веселая, более того - драматическая.

В 1992 году по политическим причинам сборная Югославии была отстранена от участия в турнире проходившем в Швеции. Это событие - типичный "чёрный лебедь" и привело к тому, что не попавшая на турнир и проводящая в отпуске на курортах сборная Дании, была приглашена заменить югославов.

Поначалу никто в Дании не поверил в эту новость, все думали, что это - розыгрыш. Не верил в это и тренер датчан Рихард Меллер-Нильсон. Позже, когда уже стало ясно, что это не розыгрыш, стали собирать датских футболистов со всех курортов мира. Дело это оказалось очень сложным, потому что футболисты тоже думали, что это розыгрыш и вешали трубки.

С большим трудом тренеру удалось собрать футболистов. К примеру, Михаэль Лаудруп и вовсе не приехал - он конфликтовал с тренером и не хотел прерывать свой отдых. Тем более, все понимали, что Дания едет на турнир в качестве статистов.

Это понимал и Меллер-Нильсон, поэтому он попросил футболистов по возможности не отменять свой отпуск, так как после трёх игр каждый смог бы его продолжить. У команды не было ни плана тренировок, ни анализа соперников, вообще ничего не было! Идея была в том, что "выйдем на поле, коснемся мяча, а там видно будет, что делать дальше".

Также от чемпионата первоначально отказался Ким Вильфорт. Причина ужасна - его маленькая дочь умирала в больнице для больных раком. Тренер и команда понимали в каком ужасающем положении находится Вильфорт. Ему было предложены любые условия, какие он сам выберет. Он отказался.

Но больной девочке стало лучше, и она и вместе с женой Кима попросила его поехать на чемпионат. Тренер Нильсон разрешил Вильфорту после матча сразу возвращаться в Данию (благо, места проведения игр были не очень далеко от Дании).

Первый матч Дания играет вничью с англичанами. Во втором проигрывает Швеции. Ребенку становится плохо и в перерыве жена просит Вильфорта срочно вернутся в Копенгаген. Вильфорт собирает чемодан, уезжает и просит товарищей его не ждать. Он принял решение покинуть турнир. Все всё понимают, Ким уезжает.

Матч с Францией он смотрит уже в больнице вместе с дочерью. Дания открывает счет, Франция сравнивает. Всё шло к вылету, но в самом конце Эльструп забивает Франции победный гол.

Вильфорт видит, как вся больница оглашается счастливыми криками! Больные, несчастные люди, которым осталось жить почти ничего, стонущие и плачущие от страшных болей, лысые, худые и изнеможенные вдруг оживают - и он видит вокруг счастливых людей! Он видит как во всех палатах ликуют. Видит свою счастливую дочь! Они забыли про свою смертельную болезнь, они счастливы. Хотя бы на время матча они забыли о своих мучениях. Сердце Вильфорта разрывалось от радости и боли.

В полуфинале Данию ждет почти непобедимая Голландия. Это главный претендент на победу. Им нет равных! Вильфорт всё ещё в больнице, но по просьбам больных и собственной дочери возвращается в сборную. Он знает, он помнит, для кого играет Дания. Для кого он должен забить. Он помнит, что именно сделает смертельно больных людей хоть чуть-чуть счастливее. Счёт после основного времени 2:2.

Бьют пенальти. Бастен промахнулся. На поле выходит уставший, исхудавший, весь в стрессе, в тяжелом психическом положении Ким Вильфорт. Он смотрит в небо, смотрит в сторону Копенгагена... Удар по воротам... Гол! Дания в финале! На глазах его слезы - ведь он знает, что дочь и все больные сейчас там в пропитанных смертью палатах радуются и на время забыли все свои несчастья.

После матча он сразу уезжает - дочери стало совсем плохо. Семилетняя Лин умирала. Вильфорт отказывается играть в финале, но его родные и все больные клиники буквально выгоняют его из палаты и требуют вернутся и выиграть для них кубок Европы.

В финале с Германией датчане рано открывают счет. Немцы постоянно "прессуют". Они уже были близки к тому, чтобы сравнять счет, но за 11 минут до конца матча Ким Вильфорт забивает свой самый главный мяч, делая мечту футбольных болельщиков Дании реальностью.

Но думал он только о тех, кто сейчас там, умирая от боли и безысходности в онкологических отделениях, празднуют успех. Он понимал, что футбол и победа ненадолго, но вырывали людей из их мучительного ада. Он и вся его команда сделали это для них всех, для его умирающей дочери.

Лин Вильфорт умерла через месяц после игры. Она гордилась своим отцом. Её мечта сбылась - Дания выиграла, а папа был героем.

Летняя сказка для Дании в 1992-м вошла в легенды мирового футбола. Боль утраты дочери вряд ли можно пережить даже спустя столько лет. Эти два сильнейших потрясения практически одновременно вошли в жизнь Кима Вильфорта, автора, наверно, самого трагического по эмоциональному окрасу гола в финалах чемпионатов Европы.

К суфийскому мудрецу и поэту Джалаладдину Руми пришла женщина с мальчиком и сказала: «Мой сын ест слишком много сахара. Скажите, пожалуйста, ему, чтобы он перестал и больше так не делал. Он Вас очень уважает и непременно послушается».

Джалладдин внимательно посмотрел на ребенка и сказал женщине: «Приходите, пожалуйста, через три недели».

Женщина подумала: «Как странно, почему он не может сказать ребенку такую простую вещь», но ушла и вернулась через три недели.

Руми снова сказал: «Приходите через еще три недели».

Женщина ушла в еще большем недоумении, но — как и было сказано — вернулась через три недели.

И тогда Руми сказал: «Мальчик мой, послушай мой совет; не ешь много сахара, это вредно для здоровья».

Мальчик сказал: «Учитель, если Вы так говорите, я не буду больше этого делать».

Мать попросила мальчика подождать ее на улице и спросила у Руми: «Учитель, почему Вы не сказали этой простой вещи в первый раз?»

Руми ответил: «Дело в том, что я сам очень люблю сладкое. Чтобы сказать твоему сыну перестать есть сахар, мне нужно было самому избавиться от этой слабости. Поначалу я решил, что на это мне хватит трех недель, потом понял, что ошибся».

Один из признаков настоящего мастера — он никогда не станет учить тому, через что не прошел сам. Его слова — всегда его собственная жизнь, он един со своей реализацией, его мудрость проистекает из его собственного опыта, а не почерпнута из книг.

Несколько лягушек увидели колодец и решили заглянуть туда, но две из них поскользнулись и упали в него.

Другие столпились вокруг колодца и, как только увидели, насколько он глубок, начали уверять упавших, что у них нет шансов — лучше просто успокоиться и ждать смерти.

Но всё же упавшие лягушки решили проигнорировать этот совет и стали что есть силы стараться выпрыгнуть из колодца.

Лягушки наверху продолжали говорить им, что усилия бесполезны — нужно просто сдаться, им никогда не выбраться.

В конечном счёте, одна из свалившихся в колодец лягушек прислушалась к словам собратьев, сдалась и утонула. В то время, как вторая всё равно продолжала прыгать.

Толпа лягушек уже кричала на неё, чтобы она прекратила пытаться. Но вместо этого лягушка прыгнула ещё сильнее и, наконец, выбралась.

Когда она вылезла из колодца, лягушки спросили: «Ты что, нас не слышала?!». Но лягушка оказалась глухой и всё это время думала, что они подбадривали её, чтобы она лучше старалась.

Мораль: иногда лучше быть глухим к словам других, чтобы добиться своей цели, несмотря ни на что. А ещё нужно помнить, что ваши слова могут иметь большое влияние на других. Ведь словом можно как и ранить, так и вылечить.

У каждого из нас свои воспоминания о детстве – весёлые, смешные, трогательные и грустные. В детстве, конечно, цвета кажутся ярче, небо – голубее, деревья – выше, но вот доброта остается неизменной. И эта история о ней, о простой человеческой доброте:

Накануне Рождества, перебирая старые мамины письма, я вспомнил одну историю, которую она мне рассказывала:

«Я был у мамы единственным сыном. Она поздно вышла замуж и врачи запретили ей рожать. Врачей мама не послушалась, на свой страх и риск дотянула до 6 месяцев и только потом в первый раз появилась в женской консультации.

Я был желанным ребенком: дедушка с бабушкой, папа и даже сводная сестра не чаяли во мне души, а уж мама просто пылинки сдувала со своего единственного сына!

Мама начинала работать очень рано и перед работой должна была отвозить меня в детский сад «Дубки», расположенный недалеко от Тимирязевской Академии. Чтобы успеть на работу, мама ездила на первых автобусах и трамваях, которыми, как правило, управляли одни и те же водители. Мы выходили с мамой из трамвая, она доводила меня до калитки детского сада, передавала воспитательнице, бежала к остановке и... ждала следующего трамвая.

После нескольких опозданий её предупредили об увольнении, а так как жили мы, как и все, очень скромно и на одну папину зарплату прожить не могли, то мама, скрепя сердце, придумала решение: выпускать меня одного, трехлетнего малыша, на остановке в надежде, что я сам дойду от трамвая до калитки детского садика.

У нас все получилось с первого раза, хотя эти секунды были для неё самыми длинными и ужасными в жизни. Она металась по полупустому трамваю, чтобы увидеть, вошел ли я в калитку, или еще ползу, замотанный в шубку с шарфиком, валенки и шапку.

Через какое-то время мама вдруг заметила, что трамвай начал отходить от остановки очень медленно и набирать скорость только тогда, когда я скрывался за калиткой садика. Так продолжалось все три года, пока я ходил в детский сад. Мама не могла, да и не пыталась найти объяснение такой странной закономерности. Главное, что её сердце было спокойно за меня.

Все прояснилось только через несколько лет, когда я начал ходить в школу. Мы с мамой поехали к ней на работу и вдруг вагоновожатая окликнула меня:
– Привет, малыш! Ты стал такой взрослый! Помнишь, как мы с твоей мамой провожали тебя до садика?..»

Прошло много лет, но каждый раз, проезжая мимо остановки «Дубки», я вспоминаю этот маленький эпизод своей жизни и на сердце становится чуточку теплее от доброты этой женщины, которая ежедневно, абсолютно бескорыстно, совершала одно маленькое доброе дело, просто чуточку задерживая целый трамвай ради спокойствия совершенно незнакомого ей человека.

Ален Бомбар был дежурным врачом в госпитале Булони, когда туда привезли 43 моряка - жертв кораблекрушения у мола Карно. Никого из них спасти не удалось. Ален корил себя за то, что ничего не смог для них сделать. Он начал собирать информацию о кораблекрушениях. Выяснилось, что во всем мире в таких катастрофах гибнут тысячи человек. Из них примерно четверть успевают перебраться на спасательные шлюпки и плоты, но все равно через какое-то время умирают мучительной смертью. Причем 90% жертв погибает в течение первых трех дней после кораблекрушения.

Бомбар писал: «Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобные крики чаек, вы умерли от страха». В 1952 году он решил пересечь Атлантический океан на крошечной надувной лодке. Без воды и еды – чтобы доказать, что человек в состоянии выжить после кораблекрушения. Но перед этими полгода Ален провел в лабораториях Океанографического музея Монако. Он изучал химсостав морской воды, виды планктона, строение морских рыб. Француз узнал, что морская рыба более чем наполовину состоит из пресной воды. А мясо рыб содержит меньше соли, чем говядина. Значит, решил Бомбар, утолять жажду можно соком, выдавленным из рыбы.

Поначалу плавание не задумывалось как одиночное. Бомбар долго искал себе спутника, даже давал объявления в газетах. Но письма приходили от самоубийц («прошу взять меня с собой в плавание, ведь я уже трижды неудачно пытался покончить собой»), сумасшедших («я очень хороший попутчик, к тому же я дам вам разрешение съесть меня, когда вы проголодаетесь») или не слишком умных читателей («предлагаю испытать вашу теорию на моей семье, для начала прошу принять в экипаж мою тещу, ее согласие мною уже получено»).

В конце концов отыскался безработный яхтсмен, панамец Джек Пальмер. Бомбар никак потом не упрекнул его, но после двух недель пробного плавания из Монако до острова Мальорка, во время которого исследователи съели всего двух морских окуней, несколько ложек планктона и выпили по несколько литров морской воды, Джек Пальмер передумал и просто не пришел к отплытию. И Ален Бомбар поплыл через Атлантику в одиночку.

Свою лодку он назвал «Еретик». Это была туго накачанная резиновая плоскодонка длиной 4 м 65 см и шириной 1 м 90 см с деревянной кормой и легким деревянным настилом на дне. Двигался «Еретик» при помощи четырехугольного паруса размерами примерно 1,5 х 2 м. Выдвижные кили, весла, мачта, тали и прочее оснащение было предельно простым и малоудобным. Ни удочек, ни сетей он с собой не взял принципиально, решил сделать из подручных средств, как и положено потерпевшему кораблекрушение. Он привязал к концу весла нож и загнул кончик, получился гарпун. Когда он загарпунил первую корифену-дораду, то добыл и первые рыболовные крючки, которые сделал из рыбьих костей.

В первые же ночи Бомбар попал в шторм. На резиновой лодке активно сопротивляться волнам невозможно, можно было только вычерпывать воду. Черпак взять с собой он не догадался, поэтому использовал шляпу, быстро обессилел, потерял сознание и очнулся в воде. Лодка полностью наполнилась водой, на поверхности остались лишь резиновые поплавки. Прежде чем лодка оказалась на плаву, он вычерпывал воду два часа: каждый раз новая вода сводила на нет всю его работу. Едва шторм утих, лопнул парус. Бомбар заменил его на запасной, но через полчаса налетевший шквал сорвал новый парус и унес вместе со всем крепежом. Пришлось Бомбару зашивать старый, да так и идти под ним весь путь.

Считается, что без воды человек может прожить не более 10 дней. Бомбар лишь на 23-й день плавания смог напиться пресной воды, попав в полосу проливного дождя. Как он выживал? Употреблял морскую воду. «Увы, больше пяти дней подряд морскую воду пить нельзя, - уточнял Ален. - Это я говорю как врач, иначе можно загубить почки. Надо делать перерыв как минимум в три дня. А потом этот цикл можно повторять».
В эти три дня Бомбар добывал воду из рыбы. Бомбар резал мясо на мелкие кусочки и отжимал жидкость с помощью рубахи. Получалась жижа из жира и сока, противная на вкус, но пресная. С крупной рыбой проще: на ее теле можно делать разрезы и сразу пить сок. Чтобы избежать цинги, мореплаватель ежедневно питался планктоном - он богат витамином С. «Достаточно было бросить за борт обычный носок на веревке, чтобы в течение дня добыть в общей сложности две столовые ложки планктона, - уверял Бомбар. - В отличие от сырой рыбы он недурен на вкус. Ощущение, что ешь лангустов или креветок».

Бомбар отказался от непромокаемой спецодежды. На нем были обычные брюки, рубашка, свитер и куртка. Француз считал, что он и так великолепно экипирован. Ведь когда корабль тонет, человек обычно не успевает подумать о своем гардеробе. Уже на второй день после отплытия, промокнув насквозь, Бомбар обнаружил, что даже влажная одежда сохраняет тепло тела. Так родилось еще одно правило: «Потерпевший кораблекрушение не должен снимать одежду, даже если она промокла».

Через шестьдесят пять дней плавания Ален Бомбар достиг острова Барбадос. Он похудел на 25 кг, уровень эритроцитов и гемоглобина граничил со смертельным, у него было выявлено серьезное расстройство зрения, ногти на пальцах ног выпали, вся кожа покрылась сыпью и мелкими прыщами. Организм был обезвожен и предельно истощен, но он достиг берега. На его лодке остался неприкосновенный запас продуктов, сохранность которого была официально засвидетельствована по окончании эксперимента – он так и не притронулся к НЗ.

Он написал книгу "За бортом по своей воле". После этого он получил более десяти тысяч писем, авторы которых благодарили его словами: «Если бы не ваш пример, мы бы так и погибли в суровых волнах морской пучины».